Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

Это стало для меня очевидным за те пять недель, что я провел у Арнотянов. Их жилище с открытыми нараспашку дверьми в любое время и всем подряд представляло собой причудливую смесь хозяйского дома и постоялого двора, игорного дома, борделя и сумасшедшей больницы. То было пристанище самых порочных и распущенных представителей общества: игроков и заядлых кутил, бродяг, отступников и опустившихся людей, оставленных ни с чем, томящихся по полноте бытия, но чурающихся тяжкого бремени труда, готовых на всё, чтобы удовлетворить свои прихоти, тех, кто имел деньги, от которых веяло тайной и сомнительным прошлым. Там ошивались бездомные и изгои, одни из них уже отсидели в тюрьме, другие были на пути туда. Среди посетителей этого дома были и женщины, еще более отталкивающие: старухи – плесневелые дамы, застывшие за зеленым столом, сонливые и сварливые, дрожащими руками ухватившиеся за деньги и карты, молодые – разведенки, по крайней мере единожды, и уже изъеденные абортами и болезнями, выслеживающие добычу, но в то же время остерегающиеся обмана. В воздухе между мужчинами и женщинами витали всякого рода зыбкие вожделения и чаяния, раздоры и неприязнь. Прогорклая бледная дымка порока нависла над убогой обстановкой – всё, что просматривалось при липком свете, просачивавшемся сквозь розовые бумажные плиссированные абажуры, было не только уродливым и низкосортным, но и выцветшим, пятнистым от сырости, пыльным, закопченным, изъеденным жучками или молью, скудным, искалеченным, сколотым, порванным, вразнотык, – и эта нищета раздражала Пашадиа и злила даже больше, чем сам хозяин дома – майоришка, который, стоило гостю оказаться в его стенах, сводил того с ума генеалогией Арнотянов. Он превозносил их над Брынковяну, хотя исторически первый из Арнотянов начинал карьеру слугой у Брынковяну, прежде чем получить боярский титул. Бедный Майорикэ даже в этом деле умудрился выставить себя дураком. А ведь ему ничего не стоило козырять древним безупречным валашским родом своей матери – родом, чья чистота крови была неоспорима вплоть до середины пятнадцатого века, состоявшим из великих банов, которые роднились лишь с воеводами. Однозначно – глупец, но благородный: не промотай его родители всё состояние, он бы сейчас купался в роскоши, владел несметными богатствами и жил припеваючи. Тогда бы, естественно, и должность у него была бы не ниже королевского адъютанта, и стал бы вице-президентом Жокей-клуба. Но, увы, судьба распорядилась иначе! Несмотря на нынешнее положение, он не высказывал ни сожаления, ни упрека, в нем не чувствовалось зависти. Скрывая (и это было очевидно) боль о своем утраченном доме, он с дерзким презрением отвергал людскую жалость, сострадание, насмешки. Он, несомненно, обладал добрым нравом и милосердием, однако его жена превосходила его в добросердечности. Будучи польской дворянкой, гордящейся своим гербом Леливы, она была чрезвычайно сострадательна. Любое страдание вызывало у нее слезы, и она готова была поделиться последним – будь то кусок хлеба или одежда. Если беспристрастно взвесить их поступки, как добрые, так и дурные, – ни один из них не заслуживал той участи, что им выпала.

С некоторой опаской я отправился в дом семьи Арнотянов, чувствуя, что там придают чрезмерную значительность моей персоне, далеко превосходящую мои реальные способности. Подозрение, что всему виной стала некая лживая история, выдуманная обо мне Горикой Пиргу, подтвердилось: он, как выяснилось, распустил слух, будто Пашадиа приходится мне дядей, а Пантази – крестным отцом, и оба питают ко мне глубокое уважение. Только этим можно было объяснить столь восторженный прием. Меня буквально засыпали вниманием, ведь с момента нашего появления в их доме золотом заструились воды Пактола. Хозяева были так заняты, что майор даже не заметил, что его мать снова увезли в Молдову. Не знаю, как вышло, что мне так и не довелось ее увидеть, и это вызывало у меня досаду. Впрочем, меня ждал очередной сюрприз. Там обитало еще одно создание, столь же странное, однако довольно юное.

То было маленькое создание, напоминавшее мне бледный и длинный стебель сельдерея, выросший в темноте на песчаной почве, – немая девочка. Немая, потому что была глухой? Но в таком случае она обладала неким иным чувством, компенсирующим отсутствие слуха, поскольку малейший шорох заставлял ее встревоженно оборачиваться. Она поразительно походила на ту маленькую, хрупкую, с вытянутой фигуркой прусскую принцессу, которая, запечатленная в воске, улыбается из своего стеклянного шкафа за дверью в Монбижу, в Берлине: то же бескровное лицо старушки, те же острые черты, те же злые глаза. Не привыкшая к общению и дичащаяся людей, она убегала и пряталась при малейшей попытке прикоснуться к ней. Я спросил Пиргу, что случилось с этой девочкой, он ответил, что, вероятно, подобно Лоту, Майорикэ – должно быть, по пьяни – сделал ее с одной из собственных дочерей. Не заходя столь далеко в предположениях, я, однако, и сам допустил мысль, что, по всей вероятности, правнучка и прабабушка оказались под одной крышей. Вскоре после отъезда старухи и девочка перестала показываться на глаза.

Несмотря на всё почтение, которым я пользовался в доме Арнотянов, я не был освобожден от мзды в виде некоего «натурального оброка», коим обязан был одаривать Миму. Посему я прибегал ко всяким уловкам, порой самым бесхитростным, шитым белыми нитками, лишь бы получить отсрочку. Но однажды днем, когда мы остались наедине, я вдруг осознал: всё, я пропал, меня прижали к стенке.

Она пригласила меня к себе в комнату, где, будто собираясь принять ванну, сняла с себя всё немногое, что на ней было. Я ожидал, что она заставит меня последовать ее примеру, но она ограничилась тем, что мимоходом спросила, хороша ли она собой. И быстро, с ловкостью собрала волосы в прическу, украсив их штрихами белого и красного, облачилась в наряд с головы до пят. Я не мог поверить, что та запустившая себя неряха, которая была только что, – это та же самая ухоженная куколка, которую я через четверть часа поведу под руку по улице. Дома она выглядела неряшливо: грязная сорочка на голое тело, юбка, разодранная в клочья, войлочные тапки на босу ногу. Но когда выходила в город – что случалось довольно редко, – она была красиво одета, немного по-мальчишески, всегда в чистых перчатках, в сияющих лакированных туфлях на идеально натянутых чулках, и непременно в экипаже, в лучшем экипаже, какой только можно было отыскать.

На этот раз она отправилась со мной на прогулку пешком, выбирая явно окольные пути. Мы шли неспешно, беседуя по дороге. По сути, говорила только она, произнося что-то путаное, бессвязное и расплывчатое, перескакивая с одной темы на другую, так и не сказав за всё время ничего путного. Наш путь привел нас к