Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

фырчал, мычал, надувал щеки. Нашел бы он себе и иные занятия? Несомненно! Он стал бы рупором священных идеалов демократии, в Краевом совете он потребовал бы отдать поместья крестьянам и боролся бы за всеобщее избирательное право. И его площадные спонтанные речи не были бы ни более бессодержательными, ни более сухими, чем те, что приглушенно звучали под сводами Митрополии. Этот выдающийся человек, глядишь, подался бы и в дипломаты – неужто для этого нужно больше ума, чем у нашего Попонела? Да и в конце концов, почему бы и нет: разве у него не было под рукой Пашадиа? Но заветной его мечтой осталась бы деревня, жизнь патриархальная. Он бы занялся настоящим земледелием, работал бы в своем винограднике…

– Чудесно, – ответил я, – но теперь, когда ты стал счастливым наследником, что собираешься делать?

– Стану барином, обоснуюсь в Круче, нашем «квартале красных фонарей», и будет у меня своя мадама, наложницы-девки и метресса-содержанка, выдвинусь на должность церковного старосты; а дальше, на старости лет, глядишь, и в монахи подамся, честное слово – в монахи! И вот, праведный пред Господом инок Герасим, Гедеон или Геронтий, протопсалт Дарварского скита… – Горикэ принялся гнусавить на поповский манер французские да латинские словечки. А чтобы доказать свою приверженность монашеской жизни, он без малого час выводил коленца, мешая церковные песнопения с грешными куплетами: «Сладкая весна» и «От вишни до вишни!», «Христос воскресе» с «Право слово, дорогой», «Тебя, Бога, хвалим» и «Харам бам ба».

Пантази смеялся до слез, Пашадиа слушал безучастно. Но вдруг Горикэ осекся. В глазах его застыл испуг. Вскинул правую руку, приставив указательный палец к уху, и застыл как вкопанный. Пантази спросил его, что случилось.

– Как, вы не слышите? – сказал он. – Затрубила труба, поднялся триколор!

И в отчаянии, крича: «Дайте мне, дайте мне оружие, я хочу умереть в бою, а не как раб в заточении, дайте мне, дайте мне моего коня!» – оседлал стул и попытался проскакать на нем, но споткнулся о ковер и упал на ведерко для льда, к слову довольно успешно, без травм. И тут же проворно вскочил и легко, как будто не касаясь пола, показал нам, как он будет танцевать хору, словно паря над Карпатами, Тисой и Днестром, большую хору, объединяющую всех румын. Он кричал и брызгал слюной: «С цветами на шляпе, с цветами на шляпе, вот так, вот так!» Затем неожиданно исчез и через некоторое время появился с приспущенными штанами и рубашкой навыпуск, подавленный, очень грустный: он вдруг понял, что даже в этот день – самый счастливый день его жизни, когда на заре очень близкого «Будущего» (хотя, увы, без Пашадиа), когда всё в жизни так мило улыбалось и благоволило ему, – и даже в этот день мы не соблаговолили исполнить его заветное желание – пойти с ним к Арнотянам, настоящим, «истинным» Арнотянам. И почему же? – неужели мы не знали, что там, как нигде, можно так хорошо проводить время: легкие игры, макао, «железная дорога», покер. Где еще можно сыграть в любое подходящее тебе время? – только у Арнотянов; легкие напитки, спритц, коньяк, маргиломан – где? – в доме Арнотянов; нежные, легкие девушки, какие душе угодно, ну где? – и тоже у Арнотянов! И только у Арнотянов! Уникальные, настоящие люди, благословенное породистое племя, украшенное всеми христианскими добродетелями! Впрочем, по правде говоря, Майорикэ был обезьяной, но госпожа Эльвира – какая дама! А девушки – просто красавицы, настоящие кобылицы… Ох!

У нас просто не было желания, иначе могли бы посмеяться над ним, уязвить, поддеть, но это было бы некрасиво с нашей стороны, не подобало так вести себя с братом. Он вдруг поник и, подтянув рубаху, чтобы прикрыть лицо, горько заплакал.

Даже если бы он был искренен – и, впрочем, он таким и был, – в тот конкретный момент он не вызывал сочувствия. Ему не удалось достигнуть своей примитивной цели, и ответственность лежала только на нем: он знал прекрасно, что ночью мы втроем слепо следовали за ним куда угодно, и что могло быть для него проще, чем отвезти нас туда, не спрашивая нашего согласия и не предупреждая заранее? Скорее всего, такая очевидная для человеческого сознания мысль приходила ему в голову, но в какой-то момент он испугался. После наших непоколебимых отказов переступить порог этого места игр и порочных встреч мы дошли-таки до дома Арнотянов. Он воспринял это как нечто значительное и нереальное и пришел к выводу, будто стал жертвой насмешек и розыгрыша, особенно когда понял, что достаточно было лишь моего мимолетного предложения: «А что, если сегодня вечером свернем к Арнотянам, „истинным“ Арнотянам?», и Пантази легко согласился: «Почему бы и нет?», а Пашадиа тем временем проявлял полное безразличие к тому, куда занесет его судьба. Удивительно, что от радости Горикэ не сошел с ума окончательно; его охватили настоящие приступы, он всхлипывал, катался по полу, кувыркался, а чтобы отговорить его ехать верхом на одной из лошадей из упряжки экипажа, нам пришлось пригрозить, что мы можем передумать.

Пусть не кажется странным, что я не знаю, как называлась улица, где жила семья Арнотянов: в течение месяца, пока я почти безвылазно проводил у них время, мне ни разу не довелось войти или выйти иначе, как через запущенный задний двор, лишенный водостоков, выходивший на правый берег Дымбовицы, чуть в стороне от монастыря Михай-Водэ. Так мне было ближе, и я мог выйти незамеченным.

О первом визите у меня осталось весьма тягостное воспоминание. Первый час у них я пребывал в смятении, горько оплакивая свое падение. Господи, с какими людьми я провел тот вечер, какие руки я вынужден был пожимать! Тот давний едкий упрек Пашадиа безжалостно звучал у меня в ушах. Вечер был грустный, к тому же я испытывал ужасную скуку. Пиргу утратил свою шаловливость, перестал паясничать. Теперь он вошел в роль «директора», организовывал игровые столы, расставлял стулья. Пашадиа он посадил за покер, Пантази – за «железную дорогу», обоих окружали женщины. В тишине, наступившей перед первым розыгрышем, из неосвещенных комнат, выходивших в просторную центральную залу, доносились шепот, приглушенный смех, вздохи.

Я счел подходящим моментом исчезнуть по-английски – во второй раз меня бы точно не заманили сюда. Я уже считал себя спасенным, когда вдруг в дверях оказался лицом к лицу с «Материнской душой», госпожой Масинкой Дрынджану.

– Ты сбегаешь, чтобы не провожать меня до дома, – сказала она, протягивая свою маленькую ручку в перчатке ладонью вверх, ожидая поцелуя на открытом участке кожи над запястьем.

– Я готов позволить вам, моя госпожа, – прервал я, – считать меня способным на любые поступки, самые низменные, но только не