Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

пригласил своего приятеля Пашадиа, из гостиной, где они уединились за аперитивом, вдруг послышались звуки ожесточенной потасовки: крики, удары, хлопки, грохот падающих предметов, звон разбитого стекла. Думаю, нетрудно вообразить лица тех, кто, прибежав на шум, застал Пашадиа и Пантази сцепившихся в отчаянной схватке: они отвешивали друг другу пощечины, удары кулаками, пинки, катались по полу, попеременно оказываясь то сверху, то снизу. И Пантази после этой драки предстал в облике самого растрепанного и побитого жениха, который когда-либо просил руки девушки. Пиргу рассказал мне обо всём лишь после того, как я был повергнут в крайнее недоумение, получив от обоих противников по записке: каждый просил меня стать секундантом в предстоящем оружейном поединке и подыскать им второго свидетеля. Однако мне оказалось куда легче, чем я ожидал, предотвратить их выход на поле брани. Я знал о страхе, который, несмотря на свою отчужденность от мира, испытывал Пашадиа, поэтому и поведал ему о своем опасении, что ему не миновать тяжкого удара по репутации «истинного месье», когда станет известна подоплека этого отнюдь не «благородного дела». И я не ошибся, как не ошиблась и Илинка, которая по моему совету настояла, чтобы в качестве подарка к помолвке ей преподнесли отказ от поединка. В тот момент мои собственные переживания, вызванные скукой и тоской, отошли на второй план, меня заботило лишь то, что тяжелая рука Пашадиа может испортить этой милой девушке всю ее последующую жизнь. Тем временем она написала тетке в Молдову, чтобы та приехала. Но вместо одной тетки прибыли сразу две.

Большое бело-красное знамя было снято с дворца в Пандине. Со свитой, состоящей, по ее выражению, из «чистых животных» – попугая, двух собак и трех кошек – и «нечистых» – служанки-француженки, слуги-итальянца, повара-цыгана и двух музыкантов, один из которых был чехом, другой – немцем, принцесса Пульхерия отправилась в Бухарест. За два дня до ее приезда старый управляющий Доспинеску освободил четыре просторных гостиничных номера, чтобы заполнить их дорожным скарбом хозяйки, арендовал два рояля «Безендорфер» и нанял извозчиков для дневных и ночных выездов.

Прихоти знатной дамы. Ей прощались даже более дерзкие причуды, ведь она обладала душой артистического гения. Ее парижский музыкальный салон, и особенно та блестящая поддержка, которую обрели в нем многие начинающие композиторы и молодые талантливые исполнители, чья слава впоследствии стала неоспоримой, спасли впоследствии имя княгини Канта от забвения, вписав его в летопись истории музыки второй половины прошлого века.

Она оказалась, как мы узнали позже, давней подругой Пантази. В 1863 году князь Канта, прибыв в Бухарест по каким-то делам, несколько месяцев гостил с дочерью в доме госпожи Смаранды. Туда съезжалась вся знать, чтобы послушать, как маленькая Пульхерица играет на клавесине. Будучи сверстниками, дети жили там как брат с сестрой. Оба они с нежностью вспоминали те времена, описывая себя прежних: она – высокая, смуглая, смелая и решительная, он – светловолосый, маленький, робкий и хрупкий мальчик. После его отъезда из страны княгиня осталась единственной из высшего общества, с кем он поддерживал связь; они переписывались, встречались в Милане, Байройте, Париже. Поэтому он счел своим долгом немедля сообщить ей о своем решении взять в жены ее племянницу.

Он специально отправился в Мильков, чтобы встретить ее. Она едва узнала его в новом обличье и нашла историю смены его имени поразительной. Княгине не терпелось увидеть Илинку. Последовавшие долгие беседы тетки с племянницей вылились в нечто совершенно неожиданное: при расставании княгиня, чей недолгий брак с князем Канта оказался бездетным, покоренная общением с племянницей, торжественно пообещала Илинке, что удочерит ее.

Радость, с которой я встретил это известие, была отчасти омрачена другой вестью. Дабы угодить еще одной тетке, Илинка согласилась не выходить замуж в мае, месяце, посвященном Богородице. Это означало перенос свадьбы почти на три недели, что глубоко огорчило Пантази. В последнее время он пребывал в постоянной задумчивости, стал беспокоен и чем-то взволнован.

Однажды вечером он настоял, чтобы мы поужинали у него дома только вдвоем, без свидетелей. Сам ужин прошел обыденно, Пантази не сказал мне ничего примечательного. Поздно вечером мы вместе вышли из дома и сели в экипаж, который лишь на первый взгляд случайно оказался на углу улицы, но в действительности ждал именно нас. Я заметил, что извозчик, не получив никаких указаний, повез нас за город. Меня это ничуть не смутило, я привык к подобным прогулкам: в прошлом году, ближе к осени, мы часто выезжали по ночам за город, на открытое пространство, чтобы с какого-нибудь холма искать на краю горизонта звезду Фомальгаут. Но в ту пасмурную ночь не было ни звезд, ни луны, небо полностью затянуло тучами, при этом всё вокруг было отчетливо видно, почти как днем, деревья словно светились изнутри. На очередном повороте Пантази велел извозчику остановиться и пригласил меня следовать за ним к зияющей без крыши развалине.

– Дьявольский вертеп, – сказал Пантази. – Здесь, в Ильфове, их больше всего, и все как один с мрачными историями о разбойниках и призраках. В этих самых стенах я однажды устроил ночью пир при свете факелов.

Я заметил, что нас вдруг стало трое: словно из-под земли выросла старая цыганка в лохмотьях. Они обменялись несколькими фразами на цыганском, затем она села на корточки и принялась гадать, бросая бобы на тарелку. Пока Пантази вслушивался в ее слова, его охватывало оцепенение, лицо его становилось восковым, а глаза блестели, точно две синие бусины. Когда цыганка поднялась, он молча протянул ей золотую монету и мы отправились в обратный путь.

– Забавно, – пробормотал он вполголоса, – бобы не показывают ничего, кроме смерти.

Я скрыл возмущение тем, что такой человек, как он, мог верить подобным невежественным предрассудкам. Считая дни до конца месяца, я уже занялся оформлением документов для свадьбы и просил адвоката княгини ускорить процесс удочерения. Меня начало раздражать поведение Илинки, которая с каждым днем казалась всё более равнодушной к предстоящим событиям, всё более резкой в разговоре как с чужими, так и с близкими ей людьми. Я подозревал, что она не была искренней, когда с улыбкой, как на портрете ее бабушки, говорила мне, что, если ничего не сложится, для нее это будет означать лишь потерянный год для учебы и она без сожаления вернется в Пьятру. Она не желала принимать от Пантази никаких подарков в виде драгоценностей, заявляя, что те всё равно не сравнятся с сокровищами госпожи Смаранды. Илинка лишь попросила купить ей фотоаппарат. Он-то и стал орудием судьбы. Однажды утром, заметив в «фаэтоне» молочницы маленькую девочку, которая показалась ей довольно причудливо одетой, Илинка велела привести ребенка к ней, чтобы сфотографировать. Оказалось, что девочка только что переболела скарлатиной,