Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

подвергается изменениям, но и духовный мир героев испытывает кризис, отражая переход от сословной этики прошлого к неопределенности современного общества. Главные герои романа: Пашадиа, Пантази и Пиргу – неразлучные спутники, представители различных слоев, каждый из которых олицетворяет определенные черты румынского общества. Караджале мастерски показывает их слабости и амбиции, особенно искусно представлены образы темных сторон их личностей, стремящихся к богатству и статусу, сталкивающихся с моральными дилеммами и внутренними конфликтами. Пашадиа и Пантази, разочарованные жизнью, потеряв ее смысл, пытаются найти его в чувственных наслаждениях, одновременно тоскуя по былым идеалам. Предчувствуя конец, проявляя аристократическую гордыню и отвращение к обществу, один из героев – Пашадиа – завещает уничтожить после своей кончины загадочные рукописи своего «великого произведения». Примечательно, что Пашадиа, как утверждает автор-повествователь, «писал строки, достойные самого Тацита» и для создания этого уникального труда приобрел перо кардинала де Реца и чернила Сен-Симона.

Если образы Пашадиа, Пиргу и самого повествователя воплощают в романе благородную меланхолию и верность эстетическим идеалам прошлого, то фигура Горе Пиргу выступает полным антиподом этих утонченных натур, являясь олицетворением торжествующей посредственности и цинизма новой эпохи. В отличие от своих спутников Пиргу уже полностью адаптирован к новой реальности, где маргинальная среда выходит на передний план жизни. Для своих друзей он становится проводником по самым злачным местам Бухареста. Пиргу не просто сопровождает героев, он символизирует неизбежное поглощение духовного поиска агрессивной обыденностью. Это образ беспринципного дельца и манипулятора, для которого распад старого мира становится не трагедией, а естественной средой обитания и ресурсом для продвижения.

В своем анализе общества и его недостатков Матею Караджале использует ретроспективный подход. Возрождение прошлого через воспоминания позволяет по-новому интерпретировать традиционные мотивы руин. Тоска по прошлому, характерная для пассеизма, тесно связана с темой упадка аристократии. Эта скорбь часто выражается в биологических терминах, подразумевая неуклонное вырождение: от физической немощи до утомленности жизнью и танатофилии. Читателю предоставляется возможность проследить за инволюцией аристократического духа, путь от евгенического витализма и мощи первоначального воина к астенической меланхолии и гедонизму последних отпрысков рода. Воображаемые странствия в далекое пространство «сумеречного века» аристократизма, исторические реалии, биографические данные о значимых фигурах минувших эпох, генеалогические повествования, хроника событий, а также использование историзмов и архаизмов в качестве стилистических приемов являются составляющими пассеизма, элементы которого переплетаются с мотивом руин и вестиментарной семиотикой (знаковой системой одежды). В книге «Искусство румынских прозаиков» Тудор Виану отмечает, что автор романа строит свое произведение на контрасте, который проявляется как в описаниях Бухареста, так и в портретах персонажей. Еще один фундаментальный стилистический прием, на который опирается автор, – аллюзия, способствующая не только созданию образов романа, но и загадок для читателей и исследователей творчества Караджале. Так, мифологические аллюзии указывают на эстетику образа жизни, напоминают об элегантности «галантного века», подчеркивают древнее происхождение рода персонажей.

«К какому литературному направлению можно отнести прозу М. Й. Караджале? – пишет известный литературный критик, писатель и литературовед Дж. Кэлинеску. – Скорее, к группе сюрреалистов. Его сходство с Эдгаром По, стремление к подлинности, отказ от всякой выдумки, цвет раскаленного неба, вихрь видений, погружение в непостижимое, изначальное, исконное, ставят автора в один ряд с такими писателями, как И. Виня, И. Барбу, в целом с поэтами обскура». Рассуждая об оригинальности творчества Матея Караджале, Дж. Кэлинеску видел в нем «проводника (и, возможно, первого) литературного балканизма, этой обильной смеси непристойных фраз, сладострастных порывов, осознания отважной и туманной генеалогии, всего того, что было очищено и увидено с высоты высшим разумом». В то же время современные исследователи творчества Караджале находят в нем глубоко романтическую основу в повторяющихся темах и мотивах, таких как меланхолия, бунт, ночной хронотоп, демонизм, одиночество, уход в мечты.

Творчество Караджале с самого начала оказало значительное влияние на современников. В литературной среде еще в тридцатые годы прошлого века был введен термин «матеизм» для обозначения круга последователей и знатоков наследия писателя. С момента своего появления роман стал одной из тех книг, вокруг которых формируется своего рода «культ». Талантливый румынский поэт Ион Барбу, главный инициатор этого «матеистского» культа, посвятил своему другу стихотворение «Протокол одного клуба», позволив себе ономастическую игру с именем евангелиста Матфея и сочинением Матея Караджале: «Наше бытие строится твоим писанием, Матей!» Интерес к творчеству автора не был утрачен и в послевоенные годы, даже тогда, когда не появлялось на свет ни одного издания романа, и усилился к концу 1960-х годов, как реакция на официальную, политизированную и по своей сути неэстетичную культуру того времени. По словам литературоведа Матея Кэлинеску, автора книги «Матею Караджале: новые прочтения», «в Бухаресте, в мрачном десятилетии 1950–1960-х годов, чтение „Вертопрахов“ стало для меня частью тайной повседневной жизни, параллельной другой, наполненной коммунистической пропагандой…».

В 2000–2001 годах журнал «Культурный обозреватель» (Observator Cultural) провел опрос среди критиков, литературоведов и писателей для составления рейтинга десяти лучших румынских романов XX века. Из ста двух респондентов большинство поставили роман «Craii de Curtea-Veche» на первое место в списке наиболее значимых произведений столетия. Сегодня роман входит в школьную программу и привлекает новых читателей за пределами учебных заведений благодаря уникальному стилю и особой атмосфере ушедшей эпохи.

Мария Рыжова

Примечания

1

«Ну что вы хотите, мы здесь у врат, открывающих вход на Восток, где ничего не воспринимается всерьез…». Раймон Пуанкаре (франц.) – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. пер.

2

«…мы встретились в кафешантане». Л. Протат (франц.).

3

Румынский крепкий алкогольный напиток (дистиллят), изготавливаемый из слив.

4

Лэутары – румынские и молдавские традиционные музыканты, преимущественно скрипачи.

5

Речь идет о существующем в Румынии обычае устраивать последние поминки через семь лет после смерти человека, а также о существовавшем в некоторых регионах обычае эксгумации останков.

6

Мост Могошоайя – один из самых старых и знаменитых проспектов в центре Бухареста, носящий сегодня название «Каля Викторией» (в переводе – «Проспект Победы»).

7

Аллюзия на библейского персонажа Вениамина, любимого сына Иакова.

8

Наркотическое средство, название которого произошло от турецкой сладости.

9

Головной убор молдавских и валахских князей, украшенный страусовыми перьями.

10

В данном случае слово имеет вышедшее из обихода значение «солдат русской армии».

11

Отсылка на невербальное общение посредством носовых платков в XIX веке. Уронить платок означало призыв подойти.