Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Англии — church, hell. Дельвиг был мил, смеялся, хотя и очень плакал. Он попросил передать жене, чтобы не отчаивалась. Грибоедов про себя усмехнулся — кой чёрт отчаиваться! — но Дельвиг явно знал о ней больше, как будет видно из дальнейшего. Грибоедов сошёл с корабля, помахал с пристани, Дельвиг отплыл в Стамбул — и больше его не видели, по крайней мере, не видели те, кто должен был принять и разместить. Он мог броситься в море — но не мог: или вы не знаете Дельвига? Да если б и бросился, не упал бы, а взлетел. Но он исчез, растворившись в воздухе, и только одно письмо дошло от него, письмо без обратного адреса и без штемпеля. Адресовано оно было Пушкину и содержало одну строку: «Пошёл направо».

Дельвиг сорвался с крючка, хотя никто не заподозрил бы подобного, — но с Дельвигом только и могло случиться то, чего никто бы не заподозрил. Что мы знали о нём? Он рассказывал только то, что хотел, а хотел только то, что не противоречило невинному инфантильному образу.

Оказалось вдруг, что Россия без Дельвига совершенно не та — кто бы мог подумать? Кто-нибудь должен лениться. Страна, в которой никто не ленится, уже непригодна к жизни, да и для деятельности не слишком хороша.

7

1857 год оказался для Чёрной речки роковым. Грибоедов вернулся из Петербурга мрачнее тучи и сказал Нине:

— Ты знаешь, холера очень кстати. Едем в Париж, тут больше делать нечего.

Нина была и в сорок пять очень хороша. Когда Пушкин писал, что грузинские старухи сплошь ведьмы, он проявил обычную для него поверхностность. Вообще с момента его отъезда Грибоедов стал относиться к нему хуже. Почти невозможно, как было сказано, сохранить добрые отношения, находясь по разные стороны Чёрной речки.

Грибоедов жил в доме Чавчавадзе, почти не скрываясь. Нина мало кого принимала, жила отшельницей, это позволяло сохранять легенду. Она не могла иметь детей, но принимала горячее участие в судьбе племянниц. Они с Александром так любили друг друга, что этого им совершенно хватало. Иногда он ездил на свою могилу, это было очень в его духе — кощунство самое неприличное, но, с другой стороны, почему нет? Прежнего Грибоедова не было, заявить о новом было не время. В России лучше всего жить покойником, живым трупом: наслаждаешься всем, что положено живым, но ни за что не отвечаешь. О том, что он жив, знали Чёрная речка и несколько идеально верных друзей. Лермонтов сказал о нём: мир сердцу твоему, мой милый Саша! Грибоедов ценил его так, что прощал эту фамильярность. После Лермонтова он не сближался уже ни с кем. Печататься не хотелось: в журналах и на театре был сплошной кукольник. В семье Чавчавадзе был домашний театр, здесь они сыграли кавказскую народную драму «Живой труп» и «Смерть Тарелкина». Он писал теперь прозой, стихи шли редко, короткие, он сам им удивлялся. А пьесы что ж, когда найдётся подходящий автор — почему не издать. Брат жены сказал, что такие пьесы может писать аристократ с душой убийцы, осталось приискать такого аристократа. Авторского тщеславия он больше не имел, комедия ушла в народ, стала частью языка, чего же боле?

— Что там опять? — спросила Нина. Она уже привыкла, что из Петербурга не исходит ничего хорошего.

— Они теперь реформисты, реформаторы, — сказал Грибоедов. — У них масштабный план реформ. Они хотят самоуправление, хотят земство. У них теперь Милютин. Ты его не знаешь, и слава богу. Они теперь решили, что время дворянства прошло, пора постепенно подпускать к управлению массу и, как им теперь кажется, умственный слой. При покойном императоре была отлаженная система, Россия была часть мирового процесса. Он был, конечно, насквозь фальшивый человек, ложь, тщеславие, — но по крайней мере следовал принципам и даже имел их. И всё работало. Сказано ведь: если у тебя в России что-нибудь работает, то отойди и не мешай. Существовала прекрасная система, ковала всему миру гениев и сплавляла в Европу, завелась даже вольная русская пресса, только за границей… Нет, теперь они хотят растить таланты у себя и привлекать их к управлению. Хотят монархию — но чтобы выглядело как в Америке. Очень хорошо-с, пускай попробуют. Если им не нужна Чёрная речка, у них будет Красное море.

Нина знала у него этот желчный тон и знала, что надо дать ему выговориться. Они всё друг о друге понимали с первого взгляда, несмотря на пропасть в двадцать лет. У таких мужчин не бывает других спутниц, они всегда влюбляются в учениц или в дочь ближайшего друга. Такого человека должен был играть Тихонов. Так и ожидалось, что он сядет сейчас за рояль, но вместо вальса e-mall запоёт «В этой роще берёзовой». Проживи он чуть дольше, непременно написал бы эти стихи.

— Что же теперь из всего этого будет? — спросила она, подначивая его высказаться, и подперла голову рукой, предвкушая наслаждение.

— Что будет? — переспросил он. — Я всё тебе расскажу, что будет. Будут, как всегда, российские реформы, вследствие которых реформатору приходится отменять самого себя. Ему это не нравится, а кому такое по вкусу? Он сердится и вытаптывает даже то немногое приличное, что было при покойном императоре. Он видит, что происходит нагноение, как если бы топор вошёл в дерево и дерево всеми своими волокнами его выталкивает. Надобно как-то унять начавшийся процесс, запугать всех насмерть, а реформатора уже считают добрым, уже распустились, уже воровство такое, какого никогда не бывало, потому что знали страх… Нет, я всё расскажу им, что будет! Полезет изо всех щелей обнаглевшее студенчество, распространяя вокруг себя такой густой и кислый запах заматерелого табаку, что рядом стоять невозможно. Женские курсы, молодые ведьмы, бритые головы, очки, — он словно начисто забыл, как сам мучился без очков. Из него полез ретроград, но она любила, она обожала ретрограда! Это были древние корни, даже, пожалуй, шляхетские. — Пойдёт, как это обычно бывает, лечение внутренних болезней внешними припарками. Потребуется война. На сей случай отлично срабатывает Польша, они затем только и держат Польшу, не отпуская, хотя, по совести, давно надо бы ампутировать эту гангрену; но нет, они будут всякий раз заново расчёсывать эту гангрену и снова вешать, вешать, вешать! Чтобы только в России все заткнулись. Поляки всякий раз надеются и всякий раз попадаются. Затем, вероятно, им понадобится Кавказ или что-нибудь вроде, какие-нибудь братья славяне, которых надо выручать, любимые единоверцы где-нибудь под турецким игом… В России все сюжеты начинаются в салоне, а кончаются на каторге, иногда, как вариант, на войне, а иные локации не предусмотрены. И, разумеется, будет большая кровь. В ответ на террор отцов будет террор детей. Да в России очень легко предсказывать, знай экстраполируй. Мы всё это уже видели, — он повысил голос и перешёл почти на визг. — Видели! Драма в том, ma chère, что русские свободолюбцы — тираны хуже русских автократов, потому что ещё и дилетанты вдобавок. А ты думаешь, если бы Рылеев и все они победили, настал бы на земле мир и в человецех благоволение? Да они вешали бы втрое больше, чем Робеспьер рубил! Они придумали бы какую-нибудь русскую гильотину на основе виселицы, вся русская аристократия висела бы, а когда обнаглели бы и взбунтовались мужики —