Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

государственный человек. Грибоедов был человек особого класса, двойного или тройного статуса. У него не было напечатанных вещей, однако он был поэт первого ранга; у него не было официальных постов, а он был лучший дипломат и знаток Востока; он редко появлялся с женщинами, но все знали, что у него гарем. Он занимал одинаково высокие позиции в числе врагов государства и опор престола. Трудно было вообразить силу, за ним стоящую. Теперь эта сила как бы вышла наружу, и эта сила была сам Грибоедов. Он себе разрешил. В комедии его был пафос называния вещей своими именами. Это был новый ход, предмет общей зависти. Обычно поэзия делает как? Пред ней водопад, и она говорит: «Алмазна зыблется гора»; пред ней стол — и она говорит: «Четырёхногий друг поэта»; поди пойми, кошку или собаку разумеет автор, а то и вообще элефантуса. Грибоедов делал наоборот. Пред ним был сановник при звёздах, а он говорил: дурак. Пред ним был разночинец, маленький человек, честным трудом и каменным задом пробивающий себе путь наверх, — и он говорил: подлец. Говорили, что в его дипломатии всё было то же самое. И даже в вальсе у него было написано — e-moll, собрались приличные люди потанцевать, обменяться впечатлениями от своей жизни, а читалось ясно: совершенное отчаяние, вон даже мне и руку прострелили, играть невозможно.

— Желаю здравствовать, — сказал Дельвиг, не зная, что ещё можно сказать.

— К делу, — быстро проговорил Грибоедов. — Простой силлогизм: человек вроде меня не мог здесь дольше существовать; человек вроде меня не мог оставить жену, красавицу и умницу, беременную на шестом месяце. При этом тела не нашли, обстоятельства темны. Каков единственно здравый вывод? Но вместо этого все говорят глупости про какой-то труп, составленный из нескольких частей. Люди редко верят глазам, верят тому, что им сказано. Достаточно объявить себя убитым, чтобы все тебя видели убитым. Если бы ты видел Нину — впрочем, возможно, ты увидишь Нину, — ты бы легко понял, что оставить её было для меня немыслимо. Вам говорят открыто, но вы не понимаете. Я объявил в своей жизни грузинскую ночь.

— Ты… вы пишете что-нибудь? — спросил Дельвиг. Больше его, казалось, ничто не интересовало.

— Я поживу немного, наберу тем, повторяться не хочу, — так же быстро вполголоса ответил Грибоедов. — Ты поедешь со мной, потому что сам застрянешь в первом трактире. Хорошо быть рохлею, все о тебе заботятся. Но тебя любят твои друзья, и я тебя увезу. В Батуме сядешь на корабль, документы тебе готовы, из Стамбула поедешь в Париж, там есть верные люди. Я два года выстраивал, — сказал он с внезапной, совершенно прежней гордостью, — у меня много своих. Теперь такой путь налажен, что как санная дорога — легко, звонко. Учти, задерживаться тебе нельзя. На похоронах никого лишних не будет, но всё-таки в первое время, при всей доверчивости наших северян, по городу просто так расхаживать опасно. Вдобавок эта свинья Бенкендорф тебе так легко не простит. На самом верху, конечно, знают и даже, доложу тебе, не слишком возражают. Умный с возу, кобыле легче. Но доводить до сведения среднего звена мы не считаем нужным. Поэтому ему вымоют голову, и некоторое время он будет беситься. Не советую тебе являться к нему с визитом, он может тебя неправильно понять.

— Погодите, — сказал Дельвиг, всё не в силах перейти на ты. — То есть там знают?

— Жалует царь, не жалует псарь, — пояснил Грибоедов. — Вообще, доложу тебе, в мёртвом виде мы все им гораздо более удобны. Мёртвых нас он может даже использовать в смысле оккультном. Несколько раз я являлся к Мирзе Аббасу, подсказывая ему на хорошем персидском выгодные нам и полезные ему решения. У мёртвого есть тот несомненный аргумент, что он бескорыстен, а потому вне подозрений. Доложу тебе, Дельвиг, если бы все раньше, как можно раньше сообразили, что можно умереть — проще говоря, исчезнуть и не мозолить глаза, — какая прекрасная жизнь настала бы для лучшей части человечества! Я разумею не прекрасный пол — он далеко не всегда прекрасен, — я разумею умных. Умный человек должен вовремя сказать, что сюда он больше не ездок. После этого он может остаться, и ближайший друг, встретив его на Невском проспекте или хоть на Тверской, попросту его не узнает. Вообрази, какое прекрасное открытие! Самое надёжное, конечно, Париж; но буде по каким-то резонам не хочется в Париж, можно спокойно разъезжать по Тверской. Нет, конечно, не сразу, — поспешил он опровергнуть сам себя, — некоторое время надо выждать. А потом — потом с тобой случится необходимая трансформация. Достаточно пожить там хоть год, и здесь тебя будут узнавать с большим трудом. Беда в одном: когда человек уезжает за границу — за русский Ахеронт, за Чёрную речку, — когда он уходит туда, проще говоря, он довольно быстро меняется. Представь, что вы вдвоём идёте по разным берегам расширяющегося ручья, и вот уже скоро можно только аукаться. Покойник, вернувшийся через год после смерти, никого тут не узнáет. Я пожил за границей, неважно за какой, и очень хорошо знаю, что люди после этого уже несовместимы. Интересней всего было бы провести опыт с близнецами. Один там, другой тут. Потом лет через десять свести их — и я уверен, что они не узнают друг друга даже по родимым пятнам.

Он говорил бы об этом и дальше, было видно, что тема занимает его, но им в самом деле было пора.

— И кстати, — сказал Грибоедов. — Я совершенно не узнаю го́рода. Можно сказать, что он похорошел, но, по-моему, он ужасно опошлился. И вроде не так много нового построили, а всё другое. Вероятно, в воздухе что-то не то.

6

Того, что произошло с Дельвигом, не ожидал никто. Рассказывают, что один безумный учёный в Петербурге проделывал опыты по передаче тел на расстояние посредством месмерической энергии. Некоторые опыты приводили к плохим результатам, а некоторые — к убийственным. Плохими он считал те, когда вместо табуретки, книги или зайца к месту назначения прибывало нечто неузнаваемое и как бы вывернутое наизнанку. Когда заяц — это бы ещё ничего, обычное кровавое месиво с ушами, но вывернутая наизнанку табуретка — это уж просто святых выноси. Ужасным же был результат, когда отправляемый, сиречь транспортируемый предмет, исчезал вовсе. Потому что это противоречило закону сохранения материи, которому в жизни не противоречит ничто, он фундаментален. Однажды он послал депешу, содержавшую весьма простую фразу: «Тот никогда ничего не достигнет, кто не сделает первого шага». Сообщение передавалось через медиума силою мысли. На пункте приёма второй медиум получил такое, что покраснел, побледнел, ударил по лицу ближайшего к нему лаборанта и ушёл в монастырь. Лишь перед смертью он согласился раскрыть свою тайну молодому монаху, и тот утверждал, что никогда в жизни не слышал ничего более похабного, а уж он в монастыре наслушался всякого.

Но, как ни откладывай печальную повесть, а приходится признать, что Дельвиг именно исчез, исчез совершенно, не оставив даже записки. Его благополучно проводили в Батуми, щедро напоили, дали с собой сушеного мяса и виноградных палок с орехами, называемых чурчхела, и Грибоедов ещё пошутил на прощание, что название этого кушанья наверняка позаимствовано из