Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Собранье дикарей! Один одет тюркосом,

Другой в лохмотьях весь; недолго с ними я

Сражался: раз, два, три — и кончилась возня:

Все разбежались прочь, а я остался…

— С носом.

Он от души хохотал, наслаждаясь более всего тем, что Франция вернула ему прежнюю весёлость, а Фаддей окончательно сдулся.

— Фаддей, — сказал Грибоедов. — Я дам тебе совет, и, между прочим, совершенно бесплатно.

Он отвёл его в курительную, где и дал помянутый совет.

— Это невозможно, — сказал Фаддей, — меня знает вся Россия.

— Так ты и будешь в России. Уверяю тебя, ни одна живая душа не заподозрит.

Фаддей призадумался. Действительно, Грибоедов после смерти выглядел гораздо лучше. Чем чёрт не шутит.

— Но как же всё организовать? — спросил он беспомощно.

— Завещай похоронить себя в усадьбе, без посторонних. Напиши хороший некролог, ты сумеешь. И немедленно поезжай в Питер — сам увидишь, никто и не заподозрит. Все будут смотреть сквозь тебя. Между нами говоря, некоторые даже обрадуются.

— Уж это конечно, — прокряхтел Фаддей. Но к сведению он принял, ибо сейчас ему было самое время сменить личину.

Нет, славно, очень славно всё получилось. Мировая душа диктовала Грибоедову там и так же исправно продолжала нашептывать здесь. Фаддей вернулся в Дерпт и последовал совету, а Грибоедов завещал издать пьесу в год своего столетия, но наследники затянули с переводом на французский и издали два года спустя. По-французски она тоже недурна, но, конечно, никакого сравнения, а гимн гасконских гвардейцев вообще пропущен.

Глава вторая

1

Когда беременность Корсакова нельзя уже было скрывать, Данзас, самый из них надёжный и покрывающий все грехи, пошёл к Чирикову. Отчего не к Куницыну? Это как раз понятно: Куницын был идеалист. С ним можно было поделиться сомнениями относительно религии, даже и относительно права и самой человеческой природы — каковые сомнения по мере развития являлись всё чаще; но никак не признаться, что в Лицее с самого его основания училась девочка и что у этой девочки из нумера пятого, так славно игравшей на гитаре, была любовь с нумером четырнадцатым, встречались же они в нумере девятом, где обитал прежде Гурьев, изгнанный за наклонности. Потом туда вселился тихий Гревениц, любивший историю и, как всякий сапожник без сапог, в истории не оставшийся; но у нумера девятого была уже сомнительная репутация, витал в нём дух любострастия, и именно там Пушкин с облегчением лишился невинности, которой ум его, кажется, никогда не знал, а душа никогда не теряла.

Нет, ну а что ж такого? Обычное дело. Надежда Дурова, выйдя в отставку, продолжала называться Александром Александровым и говорила о себе в мужском роде; Пушкина её случай настолько заинтересовал, что он приобрёл и издал записки. Весьма волновала его и судьба папессы Иоанны, столь же недостоверная, как отравление Моцарта, но поэт сам избирает предметы для своего вдохновения, не сообразуясь с плоскою истиною. Стойкий и, можно сказать, болезненный интерес к женщинам, переодевшимся в мужское — да что далеко ходить за примерами, если любимейшим его чтением была «Орлеанская девственница», — проистекал именно от того, что первая любовь его была девочка-лицеист, черты которой он тщетно потом искал во всех своих увлечениях, вплоть до калмычки в портках. Что шьёшь? — порткам; кому? — себям.

Мы и малой доли не знаем тех случаев, когда женщинам приходилось притворяться мужчинами, и образ сильной женщины против слабого мужчины был любимой темой русской литературы наряду с противостоянием родины и истины или дуэли сверхчеловека с человеком лишним. Когда-нибудь узнаем тайну внезапной слабости многих мужчин, падавших в обморок при виде крысы или крови (чужой крови и чужой крысы, своих-то они видали предостаточно); для женщины, жаждавшей знаний, государственной карьеры или попросту курения табака, переодевание в мужской костюм и нарочитая грубость голоса были такой же нормой девятнадцатого столетия, как для мужчин двадцатого столетия переодевание в женское платье и характерное шевеление нижним бюстом. Как всякий straight, Пушкин недолюбливал сих последних, но испытывал любопытство и возбуждение относительно обратного случая. Женщина, переодетая в мужское, его пленяла, сочетая физиологическую притягательность с мужским умом и часто государственной хваткой. Екатерина была совсем не то, хотя, случалось, переодевалась в мужское, например когда вела гвардию душить мужа, но Екатерина была женщина, и притом толстая, и притом сильно зависевшая от мужского ума, а чаще мужской силы, орловской или потёмкинской. Корсаков был иное. Его звали Таня, и это имя навсегда осталось для Пушкина спусковым крючком, звуком боевой трубы. Но странно, как долго он не догадывался! Корсаков не ходил со всеми в баню, это объяснялось хрупким сложением и тем, что у него от сильного жара делалось носовое кровотечение. Он вообще не любил физических упражнений, выездки, объяснял это болезненностью, однако фехтовал не хуже Пушкина — да что там! не хуже Броглио, ловкого и гибкого, как бродячий гимнаст. Грудь у него была плоская, в силу худобы долго не развивавшаяся, хотя соски крупные, тёмные, необыкновенно чувствительные. Рот его был свеж, язык быстр, и когда Пушкину случалось слышать похвалу его пиитическому языку, он подмигивал и говорил: что я, вот Корсаков… Как это вообще вышло? Он был племянник по матери того Резанова, который желал привести под руку российского императора Калифорнию и готов был под это дело жениться на дочери калифорнийского губернатора; любовь их сильно преувеличена. В последнем письме, писанном к брату покойной жены, Резанов прямо сознавался, что, кроме неё, никогда не любил никого, а дочь губернатора под характерным именем Концепция, сиречь умозрение, — «увлечение и жертва Отечеству». Но главное ведь легенда: ты меня на рассвете разбудишь и всё вот это, и получилось, что Резановы все жертвы трагической любви, что им суждена вечная разлука с её предметом. Как мы увидим из дальнейшего, это сбывалось не всегда. Надолго — да; но в конце концов всё получалось как надо, хотя гладко не было никогда.

Татьяна была хорошенькая, да что — она была даже красивая, но всегда диковата, всегда бледна, пуглива, как серна — а кто не был бы пуглив, скрывая такую тайну? Но с детства она проявляла резановские черты, а именно государственное мышление; выдумщица она была необыкновенная, но не в дельвиговском мечтательном духе, а в плане романтического сюжетостроения, в духе Байрона, Стендаля, который тогда ещё в составе наполеоновской армии стоял на Остоженке, в доме, известном впоследствии как родовое гнездо московского структурализма; справедливости ради, все свои сюжеты она сочинила в детстве, во время бессонных ночей и зимних мечтаний. Так, белокурой сестре своей она рассказывала бесконечную сагу о цыганке, вышедшей замуж за аристократа и так игравшей на гитаре во время собственной свадьбы, что всех зачаровал дух вольного табора. И сама Таня была смугла, как цыганка, хоть и молчалива, как Светлана; было в ней что-то дикое. Она кусалась. Потом, впрочем, забавно каялась. Её обожало всякое зверье, отец её, прапорщик в отставке, был страстный охотник, так вот его борзые и гончие лизали ей руки, и на лице её, когда она с ними играла, появлялось умильное, почти материнское выражение, столь редкое вообще у этого бешеного, со странными фантазиями ребёнка. То ей вдруг казалось, что она дочь не своих родителей, то ей хотелось уйти в монастырь, то бежать из