Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

эпизод, больше всего говорящий об искусстве, включая искусство любви. Они видели его, но не узнавали, и только когда он преломил с ними хлеб и раздал рыбу, узнали жест. И сразу стало не просто понятно, а непонятно, как раньше можно было не понимать. Узнаёшь, когда дают. И он блаженно, шепотом рассмеялся, и в его четырнадцатом они сразу повалились на узкую монашескую кровать и с внезапной деликатной лёгкостью, смехом и покусываниями раздевали друг друга уже лежа. В тот первый их раз она была сверху, почему-то это было очень естественно: в конце концов, решение принимала она, то решение, которое могло стоить ей всего, всего.

2

Нет ничего более возбуждающего, чем любовь двух умных подростков: они впервые открывают для себя удивительные возможности собственных тел, их возбуждает ещё просто быть голыми, их опыт полон ошеломляющей новизны, справиться с которой им позволяет лишь остроумие и тот род особого взаимного уважения, который никому, кроме вундеркиндов, не присущ. Они граждане новой земли, посланники будущего, они Адам и Ева, они дают миру имена. Понимают это только те, кто сам таким был, как создатель ваниады. Для всех секс — бремя, для многих — напоминание о смерти, и только для них — удовольствие; ну, для тех ещё, конечно, кто подсматривает, как вот мы с вами.

— Я страшно рада, что не родилась мужчиной, — говорила она, поглаживая. — Ведь ваша жажда всегда охотничья, всегда с насилием. Мне трудно было бы, знаешь, отделить зверское от человеческого.

— Но ведь тебе легко.

— Это случай совсем особенный. Я как бы один из вас, я не вижу тебя чужим. Но если бы я не росла в мужском окружении, мужчина казался бы мне таинственным, я страшно боялась бы. Если бы всех невест можно было хоть на год отдавать в Лицей…

Они засмеялись оба; они вообще многое теперь делали одновременно, вот и в уборную им захотелось синхронно. Но он пропустил её, конечно.

— Очень интересно, как мы теперь будем, — спросила она.

— Мы будем при первой возможности, — сказал он уверенно.

— Сомневаюсь, но пусть так. А что же дальше? Ведь рано или поздно выйдет наружу.

— Вовсе не выйдет. Пусть знают двое.

— Что знают двое, то знает свинья, — иногда у неё прорывались мальчишеские интонации, она прекрасно их усвоила и уже привыкла.

— Здесь другой случай. Согласись, Лицей не простое место. Я правда до сих пор не понимаю, как ты решилась.

— Как шпион в чужом войске. Подумай сам, разве ты отказался бы пожить в женском монастыре?

— Несравнимая вещь. В женском монастыре я умер бы от желания.

— Ну не все монахини хороши.

— Ты не понимаешь. Там другой запах, он возбуждает независимо от того, хороши или нет.

— Да, я не могу сказать, что хочу вас всех.

— Но скажи, по крайней мере ты думала обо мне?

— О тебе больше, чем об остальных. Сначала мне нравился Горчаков, потом Иличевский.

— Горчакова я могу ещё понять, — сказал он ревниво. — Но Иличевский — гладкое, пустое место…

— Не скажи. Он умён, и он хорошо пишет.

— Он пишет гладко, — зло настаивал Пушкин, — и он ненадежен ни в чём. Я терпеть не могу этой сладости.

Он только теперь заметил, что терпеть не может Иличевского. Пока она не сказала, что думала о нём, он относился к нему спокойно, но теперь ненавидел.

— Арап, — сказала она восхищенно. — Не зря кнут называется арапником! Скажи, ты мог бы меня ударить?

— Ты уж этого хочешь? — спросил он, мгновенно принимая насмешливый тон.

— Не хочу, а любопытно. Если бы приревновал — ударил бы?

— Козак любит балалайку и нагайку, — процитировал он песенку времён войны, известную ему от Давыдова. — Балалайку для компании, нагайку для жены.

— Я бы тебя не смогла, — протянула она. — Тебя надо беречь, вдруг удар придётся по голове, а голова у нас золотая…

Она погладила его по голове, желание проснулось мгновенно, и беседа на некоторое время прервалась — уже чуть более долгое время, чем в первый раз; второй раз всегда лучше первого.

— Как всё ужасно странно, — сказала она радостно.

3

В следующие полгода они прошли все положенные этапы супружества, ибо чувствовали, что жить вместе им не суждено, а потому надо всё успеть сейчас, до неизбежной разлуки Бог знает на сколько. Вообще было интересно — Пушкин много раз потом замечал, что все его любовные истории отличались необязательностью: могло быть так, могло иначе, ничего, переживём. Ему никогда в жизни не случалось впасть в подлинное любовное отчаяние, томиться по женщине по-вертеровски, до самоубийства. Во-первых, самоубийство само по себе невыносимо дурной вкус: каким бы напрасным и случайным даром ни представлялась жизнь, а всё-таки швырнуть этот подарок в лицо дарителю выходит несколько неблагодарно. Во-вторых… Вот вы говорите — к этим «вам всем» он во внутренних монологах часто внутренне обращался, — вы говорите, привыкши судить по себе, что он холоден, что он сам в центре собственного мира, что любое собственное сочинение дороже ему родни или друга… Но чём он виноват, если вся любовь и вся дружба пришлись на Лицей и всё последующее было бледною тенью, не дотягивало и вполовину до той остроты? Не холоден он был, а ранен навеки. И ничего нет дурного в том, чтобы быть холодным ко всем впечатлениям, полученным после рая с его единственной подлинностью.

Он вот ещё о чём думал: почему-то любовь — любовь? — к Татьяне, к Корсакову, как называл он её всегда, как Наполеон называл Жозефину «мой первый маршал», — вот это чувство к Татьяне не исключало увлечений, он продолжал заглядываться и мысленно примерять, он никогда не воспринимал её как единственную. Но просто она с самого начала была — «та», и оттого «ту» можно было не искать. Дон Гуан бесконечно перебирал испанок не потому, что искал, а потому, что была у него одна, с которой можно было всё: разговаривать, сочинять, спать, само собой. Но не ограничиваться же! Насытив главный голод, можно пробовать разные разносолы, как Крылов, говорят, начинает с телячьих котлет, а потом уже, капитально закусив, уделяет внимание прелестному и необязательному — желе, индейке, расстегаям… Он как бы раз навсегда нашёл музу, единственную собеседницу и несравненную любовницу, а сверх того возможно что угодно, ибо это всё уже не задевает сердца. Многие потом говорили, что была у Пушкина тайная любовь, сокрытая ото всех, тенью проступающая в любом женском образе; кому только не прочили эту роль! Но она была, тут опытный взгляд не ошибется. «Что думал ты в такое время, когда не думает никто?» — потому и думал, что была одна, с кем забывался. Он вошёл в жизнь зрелым, надкусившим, познавшим — после Лицея мог с полным правом говорить, что было уже всё. Вся его русская жизнь оказалась стремительна. Когда другие томились муками взросления и тратили лучший поэтический возраст на бесплодные домогательства и неудовлетворённую страсть, он всё пережил в шестнадцать и в семнадцать мог спокойно работать. И что всего удивительнее — он бывал и тронут, и увлечён, и попросту захвачен страстью или похотью, как