Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

У царскосельского пруда,

Где лебедь любит гордо плыть,

Бродили вместе нет и да,

Сливаясь в робком «может быть».

Им было холодно вдвоём

У царскосельского пруда,

Поскольку этот водоём

Похож на слово «никогда».

И чувство горького стыда

Повсюду было разлито —

У царскосельского пруда

Всё значит то же, да не то.

Но нет исхода из страны,

Где дни тоскливы, как года,

Где мы бродить обречены

У царскосельского пруда.

Это красиво, но глупо, сказала она тогда, то есть красиво, но пусто. Отчего же? — возразил он запальчиво, — это совсем не пусто, ибо, когда сосредоточишься на формальной задаче, как раз и проговариваешься о подспудном, а мне сейчас ужасно грустно. Даже когда я с тобой? — поддразнила она. Да, и именно поэтому, ведь ты не всегда будешь со мной, ты полюбишь другого. Как бы ни был прекрасен царскосельский пруд, мы уйдём отсюда, и только для того, чтобы вечно стремиться обратно. А всё время тут быть тоже нельзя, согласись. Это как жизнь: она имеет смысл и вкус только потому, что закончится и начнётся что-то другое, очень может быть, что и хуже. И он заговорил о другом, а экспромт, сказанный без всякого усилия, забыл. Она же теперь понимала, что в этой чадской стихотворной форме заключен главный урок жизни: мы как та строка, которая в разную пору жизни становится в разные танцевальные или иные позиции. Да, иные, не надо везде искать двусмысленностей. Теперь ей всё чаще нравилось быть сверху, а раньше совсем не нравилось, даже не приходило в голову или куда там приходят подобные мысли. Так вот, значит, она любила её за сходство с отцом, но за него же и ненавидела, потому что отец был слишком нечеловек, а иногда ведь хочется человечности.

Здесь возникал третий слой: мы не прощаем детям того, что любим друг в друге. В себе и возлюбленном мы ценим необычность, одарённость, даже, пожалуй, и черты принадлежности к той следующей ступени рода человеческого, которая явится нам на смену. Но в детях, которые вытеснят нас из мира, мы этого не любим: мы желали бы чуть более снисходительности, чуть более умеренности. «Если бы с независимостью мнений и с остроумием своим соединял бы он более учёности, более начитанности, более уважения к преданию, более осмотрительности — словом, более зрелости», то это и было бы ровно то, что надо, но это ведь когда ещё будет! Отличительной чертой гения назовём способность цитировать не только уже написанное, но и имеющее быть написанным, долженствующее быть созданным — то, для чего в обычных языках нет грамматического времени, но в языке Абрама Ганнибала, языке княжества Логон, такая категория есть: должное быть, то, чего ещё нет, но на месте чего должна быть звезда, и вот мы теперь чувствуем сквозняк от того, что Борис Борисович скажет ещё только сто семьдесят лет спустя. Это неумолимое долженствование, перед которым бесполезно заискивать, все ощущали, когда он начинал говорить — или когда она начинала сочинять. А от детей мы ждём человеческого, ибо они молоды, а мы стары; стары с того момента, как начинаем ждать милосердия.

Соланж — та, которая была первым её ребёнком, рождённым в замужестве, Соланж, которую знали все, которую не надо было скрывать и она росла у всех на виду, — была воплощённая прелесть, воплощённая доброта и несомненная посредственность. С Иветтой можно было видеться украдкой, и каждая встреча для обеих была праздником; Иветте никогда не пытались солгать, она отлично знала, что Татьяна её мать, но по таинственным сказочным обстоятельствам об этом нельзя покамест говорить вслух. Да, она цыганская принцесса, они обязаны скрываться, ибо если мы откроемся — за нами начнут охотиться все европейские дворы. Знаешь ли ты, кто такие цыганы? С этого момента Татьяна начинала импровизировать, отталкиваясь отчасти от канвы поэмы. Вольное бродячее племя, населявшее когда-то Атлантиду и скитающееся теперь потому, что нам целый мир чужбина, а отечество нам Атлантида. Всё равно ведь ничто не сравнится с нею, любимой, совершенной Атлантидой, но она ушла на дно, и поэтому мы кочуем. Почему же она ушла на дно? Видишь ли, её потопили. Да, так случилось. Омерзительные завистники, которые не ведали тысячной доли наших ремёсел, устроили извержение подводного вулкана; такое бывает?! — широко раскрытые в ужасе глаза. Нет, сейчас не бывает, нам это не угрожает, но тогда они это устроили. Конечно, нас и этим нельзя было удивить, мы готовы не ко всему (ce serait ennuyeux), но ко многому. Теперь ты понимаешь, для чего надо учиться плавать? Ах, Иветта, я уже тогда прекрасно плавала; мы, цыганы, то есть подлинное население Атлантиды, знаем, что вода, как и земля, среда плотная, доступная рытью. Возможно вырыть подводный ход; а раз вся вода мира соединена, то мы и врылись, влились в Царскосельский пруд. Я просто вынырнула оттуда; знаешь, я была очень худа до твоего рождения. Ты и сейчас худа. Нет, нет, Иветта, сейчас я стройна, а тогда я была просто как щепка. И ранним утром я просто вынырнула оттуда. Как Афродита? Ну, Афродита ведь моя младшая сестра, она вынырнула на Кипре, отсюда миф. А я избрала другой, русский водоём. Ведь мы сродни всем царским домам, и Царское Село есть в некотором смысле наше село. Мы поедем туда? О, разумеется, как только будет можно; ты увидишь то место, где я вынырнула. Это событие увековечено. У того ручья, который питает пруд, стоит прекрасная статуя, она изображает скорбящую девушку, ведь я знала, что уже никогда не увижу дома! Правда, моё появление было тайной, вся история цыган — тайна, и чтобы причина скорби девушки стала понятна непосвящённым, ей дали в руки разбитую амфору. Какая глупость, правда? Кто же станет плакать над разбитой посудой, ведь она бьётся к счастью! Татьяна расколотила тарелку, и обе они с дочкой расхохотались; вот это было в их духе! А так-то избранные знают, что подлинное название статуи вовсе не «Девушка с кувшином», и даже не «Девушка без кувшина», и уж тем более не «Девушка, располагавшая кувшином и вот уж не имеющая его более», quelle tristesse! — но «Атлантическая принцесса, оплакивающая утонувшую родину». Но за нами идёт охота, и мне, уже с тобой на руках, пришлось бежать ещё и оттуда. Знаешь ли ты, как я узнала об этом? Каждый день, в любую погоду, я ходила к этой статуе, и мне никогда не надоедало, ибо мы, атланты, передаём друг другу сведения этим способом: по бронзовой статуе, по выражению лица, а иногда и просто глаз я понимала, что меня ждёт, а иногда получала послания от атлантического принца. Я так любила его! Когда-нибудь я тебя непременно с ним познакомлю, и возможно, мы будем жить все вместе. И вот однажды, — Татьяна страшно замедляла и понижала голос, — однажды я увидела, что девушка… подняла… голову! Я увидела, что она смотрит мне прямо в глаза! — и в глазах её я прочла ужасное предупреждение. Даже на лице её вместо тихой грусти изобразилась ужасная тревога. Ведь эта статуя изображала