Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

приехал, и рад, когда уехал: всё развлекало его в невыносимой сосредоточенности, в проклятой неопределённости. Николай всю Россию подвесил, одним нравилось, другие этого состояния не любили.

Быта у великого человека не было. Он не отвлекался на землеустройство, на убранство, на меню. Пушкин ехал в собственной коляске, с одним слугой, на перекладных, с подорожной (в двадцатых ничего не делалось без подорожных, их отменили семьдесят лет спустя), ямщик был молодой, с редкой рыжей бородёнкой, выражением плутоватым, но добродушным. На выезде из Орла зачастил дождь, быстро стемнело, и очень скоро Пушкин понял, что знак ему подан: ямщик стал подозрительно браниться, ёрзать, лошади шли всё медленней и встали.

— Что такое? — спросил Пушкин, высунувшись.

— Да вишь, какая оказия, — сказал ямщик, не поясняя, что за оказия.

Всё было понятно, несмотря на дождь и темноту.

— Кругами пошли? — спросил Пушкин даже без особенного раздражения.

— Да тут всегда, — уклончиво ответил ямщик. — Уж такое место. Я его зову «петля».

— Не к добру, — сказал Пушкин впрямь без всякого одобрения.

— Это вам, барин, куда-то не надоть, — пояснил ямщик.

— Ну, что делать. Давай ещё раз.

Они тронулись, и снова по левому краю дороги торчал расщеплённый дуб, а по правому какая-то развалюха неясного назначения. Молния блеснула, далеко и вяло прогрохотало — гроза тоже была какая-то невсамделишная, как гнев Бенкендорфа, который ещё не решил, гневаться ему или нет, поскольку тоже не получил высочайшего сигнала. Все ждали знака, а если не дожидались — выдумывали. Прошли ещё три круга. Ничего готического не было в этой майской ночи с пленительным запахом свежей листвы и молодой, ещё не скисшей, не забродившей грязи. Это было не страшно, не грозно, а только бесконечно утомительно. И ясно было, что совсем рядом широкая, ровная дорога, а не так уж далеко и будущее, в котором историческая пауза кончится и можно будет двигаться; но вот сейчас надо топтаться по кругу, упираясь в дуб и развалюху. Неясно, от чего их спасали таким образом. Возможно, на выезде из Орла их ждали разбойники, а может быть — ужасная яма, промоина; вообще непонятно, куда он ехал и, соответственно, чего должен опасаться. Неясно также, долго ль ему гулять на свете, как написал он только что, буквально за неделю до отъезда. Ему нравилась эта песенка, он часто её напевал про себя: «То ли дело быть на месте, по Мясницкой разъезжать…» В небе нечто клубилось, сквозь штриховку дождя он различал необидные гримасы майских бесов, и у одного, казалось, даже бородёнка, как у ямщика.

— Что, женат ты? — спросил вдруг Пушкин у ямщика.

— А как же, — охотно пояснил ямщик. — Третий год как окрутили.

— И что, доволен?

— Как же, — ответил ямщик плутовато. — Всё лучше, чем одному. А то вот у нас один…

И он рассказал Пушкину историю, которую тот запомнил и тринадцать лет спустя подарил Некрасову. Человек молодой, деловитый, взялся спасать журнал — пусть обработает рассказ, в люди выйдет. (И точно: Белинский, прочитав, не только не распознал подлинного автора этого барышне-крестьянского сюжета, но и сделал Некрасову свой второй в жизни комплимент: вы, сказал, поэт, и поэт истинный. Каков же был первый? А первый был за преферансом: вы, сударь, нас всех без штанов оставите.)

История была о том, как старый барин взял в подруги дочери смышлёную деревенскую девчонку, они стали учиться вместе, причём сельская девочка делала большие успехи, а помещичья дочь ленилась и капризничала; выросла красавица и умница, но старый барин помер, а новый стал её домогаться и, не добившись взаимности, вернул в деревню. А как вернуть? Она ведь ничего не умела — ни коня запрячь-распрячь, ни щи сварить; из неё готовили кисейную аристократку, она бренчала на фортепианах и говорила по-французски с настоящим парижским выговором, но в быту была совершенно беспомощна. Пушкину захотелось её повидать, но ямщик предупредил, что это, во-первых, далеко, а во-вторых, у неё грудная болезнь и общее истощение. Пушкин подумал, что вот на такой девушке стоило бы жениться — человек в полном смысле ниоткуда, без корней, опирающийся в жизни только на своё образование; они поняли бы друг друга, но ему стало жаль Таню, и он ощутил бешеный приступ тоски и досады.

Вылезши из коляски, он потеснил ямщика на козлах и, нахлёстывая коней, заорал:

— Вон из Орла! Вон из Орла!

Лошади что-то поняли и ломанулись сквозь кусты, без дороги, по кочковатому полю, через какие-то невыносимые ямы; коляска тряслась, ямщик охал и ругался; забрызганные грязью, утомлённые и промокшие до нитки, они добрались наконец до ближайшей станции. Пока меняли лошадей, Пушкин прихлёбывал жидкий чай и прикидывал: можно написать про барышню-крестьянку, неплохая будет баллада в катенинском духе, а можно — про бесов, которые водят и кружат. Всё было как всегда: ехать никуда нельзя, и он разочаровался в успехе своего предприятия, — а вот сочинять можно, и, как оно и бывает, вместо побега опять будут стихи. Первый вариант он закончил осенью, уже по возвращении. Не знал только, чем закончить, — и не понял ещё, что, где нет движения, нет и финала. Собственно, все сочинения в России следует печатать с пометкой «неоконченное», а если окончим хоть что-нибудь — Бог знает до чего допишемся. Прибор для воспроизведения звука у Ломоносова назывался «катефон» именно потому, что пластинка никогда не доигрывала до конца, всегда спотыкалась и начинала повторять: «Что так жалобно по… что так жалобно по…» — и надо чуть подтолкнуть иглу, чтобы гнусавый тенорок допел: домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают? Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз.

Глава третья

1831

1

Следовало бы, конечно, объяснить раз навсегда, отчего он в ужасном тридцать первом году написал ужасные стихи на взятие Варшавы — такие злобные, такие на него не похожие. Но ведь мы знаем его внешнюю жизнь, а истинная, тайная шла в непрерывной отчаянной тоске. Его дочь скакала на лошади в сомнительной компании любовников своей матери. Он представлял, как они развращают её, трогают её. Он видел во всём этом расплату за грехи своей молодости. Он представлял сюжет: чистая девочка среди развратных, рано состарившихся людей, её мечтания, метания, её самоубийство. Он ненавидел себя за способность всё превращать в сюжет.

Его единственная любовь металась между ничтожествами, неспособными заменить его, и каждый из этих ничтожеств был счастливей его. На сказочное везение их встречи пришлась немыслимая и столь же уникальная трагедия вечной разлуки. Он пытался сбежать к ней из Одессы, мечтал удрать из усадьбы, умолял отпустить его лечиться в Дерпт, но в двадцать шестом выслушал решительный отказ: он нужен был здесь, он должен был отслужить за Лицей, время ещё не пришло. Ему приказано было стать национальным поэтом, и видит Бог, он старался, но всё это было не то: каждый раз ему приказывали пойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что, повергнуть к стопам шедевр, и тогда ему скажут: вот, свершилось, перед нами национальная поэзия. И сразу отомкнутся замки, падут затворы, опустеют каторжные норы; и, чем чёрт не шутит, выпустят наконец и его самого,