Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

имели должное влияние ровно на одного адресата, который, собственно, и имелся в виду. Французские же парламентарии пожали плечами и вернулись к обсуждению бюджета на 1832 год, который у них вследствие всё тех же наполеоновских войн сходился туго. А вот она прочла, поняла и отреагировала совсем не так, как он ждал. Если б он знал — так, может, и писать бы не надо; но репутация уже разрушена, и камергер Вяземский уже назвал ему эти стихи — между прочим, опубликованные на всю Россию! — шишом в кармане, причём под защитой власти. И многие, многие начали так на него смотреть, как сам он, вернувшись в 1826 году, имел полное право смотреть на благополучно пересидевших общих знакомых. В России невозможно правильно себя вести, только мёртвые правы, да и им перепадает.

…Всё-таки царь был человек с умом и тактом и даже рыцарством: распорядился тиснуть брошюрою с подоспевшей одой Жуковского. Ода Жуковского наглядно являла собою полную капитуляцию побеждённого учителя. Немыслимо было поверить, чтобы эта же рука написала «Певца во стане»; впрочем, и войны, и станы соотносились примерно так же, как «Певец» с этою дикою, хореической «Старой песней на новый лад». «Где вы? где вы? Строем станьте! Просит боя Русский крик. В стену слейтесь, тучей гряньте, грудь на грудь и штык на штык». Пушкин вообразил себе русский крик. На фоне этих виршей его «Клеветники» были ещё очень и очень ничего, даже патетичны. Но странным образом Жуковского никто не осудил — у Жуковского и была репутация придворного, и сами они были все придворные, как минимум камергеры; почему же эти ничем не рискующие люди осуждали его, косые взгляды кидали на него, кивали и перемигивались при его появлении? Да ясно, почему: все сидели в навозе и полагали это нормой, и ничего другого от себя не ждали; а он вроде бы претендовал из навоза выбираться, претендовать на розы — вот и получал за всех, и за попытку выбраться, и за плюх в родную стихию. Выходило, что свои своему опять были хуже французских парламентариев. Поздравляю, с гнуснейшей улыбочкой между строк написал ему Чадаев, вот вы и национальный поэт. Оставалась надежда, что теперь, когда он нанюхал национальный дух, его простят и поощрят и дадут уехать.

Да-с, оно оказалось то, что нужно-с! Истинный русский национальный дух, сиречь ресентимент, сиречь мораль, построенная на ущербности, сознание своей замкнутости, гордость изгойства, непоправимая отдельность, смакование унижения, сложная смесь ревности, презрения и многолетних обид, оказалась тем самым, чего добивалась и не могла добиться вся русская литература. Он им носил реляции Петра, победы Александра, осторожную фронду и воинскую отвагу — а им нужна была горькая обида оскорблённого мужского самолюбия, измученная похоть, затравленная нежность, зубовный скрежет невыездного по своей выехавшей! Что-то мы безнадёжно утратили по собственной вине и теперь тяжко, воспалённо, гнойно ненавидим тех, кто это у нас перехватил. Получите русский дух, поднимайте на знамя. Теперь он дал русским навеки, пока стоит империя, этот пароль национальной общности. Нерадостно было это сознавать, и оставалось надеяться хотя бы, что не зря мучился — теперь, глядишь, выпустят.

Но плохо он знал царя-рыцаря.

— Хвалю, хвалю, Пушкин, — сказал царь. — Поздравляю. Ты выразил то самое, что я чувствую, может быть, и лучше, и глубже, и чаще тебя. Но я уже говорил тебе о нашем с тобою мутуализме, как называют сотрудничество двух организмов. Я горячо чувствую, ты умеешь столь же горячо заявить. В этих стихах, в самой поступи их чувствуется многолетняя строевая подготовка.

— Sire, — сказал Пушкин, — теперь, я думаю, вы не можете испытывать сомнения в моей искренности.

— Так же, как и ты в моей, — сказал Николай, всем видом добавляя: проси, но не сверх меры.

— Я прошу у вашего величества как доказательства вашей доверенности права на выезд за границу, ибо кони мои, так сказать, застоялись. Я просил уже позволения ехать в Китай с Бичуриным, побывал в турецком походе, в первом случае мне было отказано, во втором передвинулась граница. Вы лучше меня знаете, что империя в границах коснеет, их надобно расширять, я начинаю злиться и повторяться.

— Пушкин, — сказал царь, — подумай сам, — и он всё понял по этому зачину, — подумай сам, как могу теперь, да ещё когда ты поспособствовал французскому их распространению, а я слышал, что ты прямо-таки рассылал, да, хвалю за поспешность, — как могу теперь отпустить тебя в это осиное гнездо? Ты рассорил меня со всей Европой. То, что я только думал, то, что я выражаю иногда поднятием левой брови, — он выполнил знаменитое, гневно-капризное движение бровью, как бы говорящее с невероятной брезгливостью: э-э-эт-та шта-а-а такое?! — то, что я только втайне давал понять, ты выговорил вслух, громко, гордо! Это не детская рисовка, это полное объявление вечной войны, которого они, очень может быть, и заслуживают, но нельзя же так прямо! Для Русских, — сказал он с большой буквы, — это огромное Русское событие, но ты понимаешь, что там тебе этого не простят. Там ты теперь навеки варвар, — и Пушкин оценил, как аккуратно дали ему понять, что письма Тургеневых читаются. Брат Александр прямо сказал Пушкину, что брат Николай из Лондона сумрачно отозвался: Пушкин-де во многом ещё варвар. А выяснилось, что всякое слово брата Николая гулким эхом разносится по перлюстрированной России. Прекрасный был бы альманах — «Перлюстрированная Россия».

— Государь, — горестно выговорил Пушкин, — не думаете же вы…

— Я о них всякое готов думать, — ещё горестнее признался государь. — Я готов допустить, что они и здесь тебя достанут, но здесь есть надежда, что наши поспеют защитить. А выпускать прямо в логово первого национального поэта… нет, Пушкин, такими поэтами не бросаются. Я не говорю, что это окончательно и навсегда. Ничто не навсегда. И по нынешним временам очень возможно, что лет через пять ты посетишь Париж в составе русской гвардии, во втором иностранном походе. Я серьёзно говорю тебе: они будут пытаться оторвать у нас Варшаву, будут отдирать Кавказ, претендовать на всё сколько-нибудь нефтеносное, рвать на куски и не краснеть. И тогда, если ситуация сделается критической, я охотно дам тебе место во стане русских воинов — подвиньтесь, славные бойцы, и всё вот это. Однако до открытой войны твоё там появление было бы попросту неуместно, и только представь себе, как на тебя бы там смотрели. Да они в открытую назвали бы тебя шпионом: неужели ты хочешь этого?

— Ну, они бы недолго смели, — поморщился Пушкин. — Я бы смог это пресечь…

— Одному ты укоротил бы язык, но десяти, но сотне? Нет, лично я только рад такой твоей репутации. Но я не желал бы оскорбления моего поэта, — он подчеркнул «моего», хотя мог бы уже и не подчёркивать. — Я не желал бы сейчас, прости, чтобы ты туда ехал. Ты сам сделал всё, что мог, для такой их реакции, ты сам попёр против рожна, ты правильно сделал, но это не повод к ним ехать. Со своей же стороны… — и он извлек табакерку.

Хуже сделать было нельзя: табакерка была важным символом в придворных кодах, табакеркой был убит папа государя, табакерку давали за удачный ответ,