Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

угодно, но влюблён до отчаяния не был уже никогда. Не потому, что слишком дорожил собой и что Муза всех заменяла ему, а потому, что главное уже было достигнуто, и в этом главном ему досталась полная взаимность. Ничего нет прекраснее любви умных подростков, доставшихся друг другу без всякого предварительного опыта, во всей трогательности чистоты и взаимопомощи.

Так вот, поскольку отведено им было немного, они пережили все этапы супружества: первую радость, лёгкое раздражение, пытки безосновательной ревности, дикое любопытство взаимного узнавания и рассказов о детстве, первые размолвки и единственный безотказный способ примириться и всё простить. Была даже пресыщенность. Была даже мнительность: вдруг эта близость и полное понимание померещились? Но стоило ей или ему сказать что-то идеально точное, и эта фразочка, это словечко тут же пополняло их общий словарь, к лету уже весьма обширный. И, разумеется, материнство, какое же супружество без него? Эта новость поразила их как громом, но первое чувство всё равно было восторг. Ведь оба мы почти привыкли к мысли, что мы не люди, но оказывается — всё как у людей, возможно, со временем придётся даже умереть, но уж после-то смерти нас никто не разорвёт, мы наконец выспимся вместе, а то как не хватает этого сна, всегда урывками!

И ни слова упрёка — ни ему, что не позаботился, ни ей, что не предусмотрела. Ясно было, что выкарабкиваться придётся вдвоём; ясно было, что придумают. В конце концов, их для того и воспитывали так, чтобы находить выход из любого тупика, в крайнем случае — проламывая стену.

4

Так вот, Данзас пошёл к Чирикову. У Чирикова часто собирались, читали стихи и строили планы на будущее. Чириков был старше лицеистов на двадцать лет, но обращался с ними почтительно, без тени высокомерия. Помимо рисования, которое преподавал, он сочинял стихи и исторические разыскания, а в хорошем расположении духа гадал по руке. Он уверял, что видит каждого насквозь и читает в будущем, как в книге на неизвестном языке: смысл слов не всегда ясен, но различимы синтаксические структуры. Данзасу он предсказал два брака. Любопытно, что он и Корсакову однажды гадал, но странным образом ничего не увидел — или не пожелал открыть; сказал только со значением, что судьба преподнесёт ему сюрпризы как физического, так и химического свойства. Это было всё равно что ничего.

Данзас не любил экивоков и приступил прямо к делу.

— Вы заметили, должно быть, — сказал он после первой чашки кофею, — что у Пушкина с Корсаковым род особенной близости.

Чириков поморщился.

— Я предпочёл бы это услышать от них, — ответил он.

— Я не сплетник, — возмутился Данзас. — Я пришёл, чтобы вы нашли… чтобы вы дали… Эта история зашла чересчур далеко, и они не были осторожны.

Чириков молчал, не зная, как реагировать.

— Словом, Корсаков женщина и осенью должен родить, — решился Данзас.

Этого Чириков не ожидал. Он и вправду замечал, что эти двое смотрят друг на друга не очень хорошо, и во взглядах читалась не столько юная страсть, сколько страх. Это была та высшая фаза любви или, верней, та идеальная её форма, когда всё время беспокоишься за другого. Они постоянно боялись друг за друга и, как видно теперь, не без оснований. Это было не мужеложество, а, пожалуй, хуже. Он не мог ещё определить, что по нынешним обстоятельствам хуже — преступление на почве естественной страсти или страсть противоестественная. Рассудив сам с собой, он решил, что противоестественная хуже. В том, чтобы юноша и девушка, вдобавок гениально одарённые, в условиях новейшего просветительного учреждения полюбили друг друга, не было ещё ничего страшного. Страшно было то, что они произвели третьего и этого третьего нельзя было скрыть.

— Я полагаю, одно надо сделать прежде всего, — проговорил Чириков после трёхминутного молчания. — Не должен знать никто, кроме вас. В вашу скромность я верю. Остальные — вы знаете, что для них это будет приключение. Для Пушкина всё бравада, и я уверен, что он гордится. Для него это тоже творчество.

Данзас про себя подивился прозорливости рисовальщика. Поля стыдилась и боялась, Пушкин гордился.

— Дельвиг знает, — сказал он, — но Дельвиг знает всё. От остальных мы скроем, пока можно.

— Какой срок?

— Три месяца.

— Что ж вы ждали! — с досадой крикнул Чириков.

— Они сами не сразу поняли.

— Про естественное право они всё понимают, а про это не сразу. Впрочем, чего мы хотим…

— Знаете, — вдруг сказал Данзас, — а правда, больше было бы толку, если б анатомию преподавали. Я думаю, многие из наших — Кюхельбекер, например, — до сих пор не знают, как устроена женщина.

И эта мысль, особенно применительно к Кюхельбекеру, показалась так верна, что они засмеялись.

— Ну-ну, — сказал Чириков. — А вы сами знаете, как устроена женщина?

— Я — знаю, — спокойно сказал Данзас. — У меня весной, помните, горячка была? Лоер за мою жизнь не ручался, я три недели валялся дома. Ходила за мной Анна, горничная. Она устроена хорошо. Настолько хорошо, что я сразу пошёл на поправку. При виде Анны я как бы весь вставал. Человек, знаете, тянется за ним.

И они засмеялись опять.

Сам Чириков лишился невинности в двадцать один год и покраснел при воспоминании. Эта нынешняя молодёжь развивалась быстро, и физическое развитие шло, как видим, впереди умственного. Сперва они делали, потом думали.

— Я полагаю, от его семьи… от её семьи скрывать бессмысленно, мы не сумеем тут всё это устроить. Можно договориться, что для лечения отпустят за границу или в Крым — Корсаков слаб грудью, кашлял часто, припишем чахотке. Бог даст, не сбудется. Потом, может быть, с пропуском года вернётся, а может быть, экстерном…

— Я о другом, — поморщился Данзас. — Что сейчас об экзаменах, главный экзамен они уже сдали… Пушкин, вероятно, думает о браке, я не хотел бы их разлучать надолго. Это может стоить им обоим рассудка.

— Но какой брак? — в недоумении воззрился на него Чириков. — О каком браке сейчас говорить? Да его семья в ужас придёт, он ребёнок!

— Он менее ребёнок, чем вы, и даже, думаю, чем Егор Антоныч, — сказал Данзас, имея в виду директора. — И отвечать за неё он вполне сможет, а вот как они будут по отдельности…

— Вот об этом точно не может быть сейчас и речи, — отрезал Чириков. — Другое меня заботит: возможно, нам придётся докладывать выше…

— Этого никак нельзя, это им лучше сбежать немедленно, — твёрдо сказал Данзас. — Никаких дознаний, никаких донесений. Я поэтому к вам, а не по начальству.

Видимо, лицеисты рассматривали Чирикова как своего посланника или посредника в мире лицейского начальства, и это ему, пожалуй, льстило.

— Но тогда надо забрать её домой как можно скорей. Положим, с лазаретом я договорюсь, но как сказать Егору Антонычу?

— Это мы найдём. Главное сейчас — снестись с её семьёй и объяснить, насколько серьёзно дело. Я, кстати, на этот случай — если они там вознегодуют или захотят вытравить ребёнка, — мог бы её на первое время взять к своим, а потом, когда родит…