Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Ночью становилось ещё тревожней. И страшные сны, что их вешают или расстреливают немцы, заставляли просыпаться в холодном поту. Все ходили понурые, курили молча, хотелось спросить:

«Возьмут Тулу немцы или нет?»

Но спрашивать боялись, а то объявят пораженцем и все будут коситься и указывать в спину пальцем. А дойдёт до первого, и что тогда будет? Вызовет к себе, черней тучи, и, стуча пальцем по столу, будет не кричать, а говорить так, что лучше бы кричал, раздражённым голосом повторять:

– Боитесь, что Тулу сдадут. А надо верить, что выстоим, иначе и правда не победим.

После таких слов выходишь из кабинета как оплёванный, словно ты один так думаешь, а остальные жизнь на защиту Тулы готовы положить.

3

Встреча с командующим пятидесятой армией не принесла ничего хорошего. Собственно, он и не ждал, надеясь непонятно на что, всё-таки поехал.

Оборонять Тулу генерал Ермаков обещал, даже приказ подписал, где одних номеров дивизий тьма, но вся эта масса, все эти бойцы и командиры до Тулы ещё не добрались, и даже если они доберутся, то в каком состоянии будут: от многих обещанных дивизий остались только номера, ни людей, ни орудий.

Отступая из-под Брянска, пятидесятая армия потеряла всё или почти всё. Вот и сидит ломает голову командующий. Ему бы линию обороны удержать – и то особенно нечем.

Вот и говорит Жаворонкову вроде всё по делу, но слова – не пушки, не танки, не миномёты, а что есть в действительности, никто не знает: ни командующий армией, ни его штаб.

Вот и выходит: Тулу оборонять некем и нечем – ни танков, ни орудий, ни людей.

Выйдя на улицу и садясь в машину, оглянувшись на садовый домик, служивший штабом, раздражённо сказал вслух самому себе:

– Бардак.

С этим горьким чувством и покинул Жаворонков штаб армии. По дороге домой думал, что же у него есть.

Охранный полк НКВД, полк рабочих, батальон городской милиции и полк ПВО. Если разобраться – негусто. Пушек маловато: у энкавэдэшников – семь, у милиции и рабочего полка – ноль, у ПВО – с десяток.

Одна надежда, что противотанковые рвы задержат немецкие танки, а там, глядишь, что-нибудь и наладится. Может, и вправду из окружения подойдут бойцы с пушками и танками. Надежда теплилась, но червячок сомнения никуда не делся.

При въезде в город патруль, держа винтовки наизготове, остановил. Вышел, его узнали, но всё равно потребовали пропуск. Устал, но возражать не стал. Правильно – проверять всех. Всех.

До дома не доехал, завернул в обком, там и остался. Пустые тёмные коридоры откликнулись гулом на его шаги. Вошёл в кабинет, проверил затемнение и зажёг свет. Резануло по глазам. Сел и стал перечитывать бумаги. Но бумаги бумагами, а мысли мыслями. А они ох какие горькие. Откинулся на спинку кресла и не заметил, как заснул.

Разбудил помощник, тихо спросил:

– Чаю хотите?

Только сейчас почувствовал, что сосало под ложечкой. Тихонько похлопал ладонью по столу и, взглянув на недочитанные бумаги, попросил:

– Давай. Давай чаю. И хлеба, хлеба.

Надо поспать. Забыл про чай, лёг на диван у окна и не заснул, а провалился в сон.

Вошедший помощник не стал будить второй раз, поставил подстаканник и тарелку с хлебом на стол и, выключив свет, уходя, прикрыл дверь.

4

Когда Жаворонков открыл глаза, долго не мог понять, что сейчас: день, утро или ночь. Полоска света, пробившаяся через светомаскировку, подсказала, что уже утро.

Вставать не хотелось. Всё-таки поднялся и сел, откинулся на спинку дивана. Заставил себя встать, подойти и сесть за стол. Протёр кулаками глаза и стал пить холодный чай, просматривая бумаги.

Долго не решался, трогал пальцами трубку и отдёргивал руку, словно боялся обжечься. Вспомнил разговор с Ермаковым, поднял трубку и, волнуясь, сказал:

– Лаврентий Павлович, это секретарь Тульского обкома партии Жаворонков.

– Слушаю, – донеслось из трубки.

– Пятидесятая армия мало оказывает помощи в обороне Тулы.

На другом конце провода молчали, и вдруг сухой голос недовольно сказал:

– У вас что, людей нет? Партхозактив у вас есть! Истребительные батальоны у вас есть! Раздайте винтовки! Посадите всех на оборонительные рубежи. У вас всё?

– Так точно, Лаврентий Павлович.

– Работайте!

– Есть!

Короткие гудки напомнили, что разговор окончен.

Ощущение тяжести и страх прошли. И он выдохнул.

Дверь распахнулась, и вошёл майор в пилотке и в потёртом обмундировании, сел напротив и спокойно, словно говорил о чём-то обыденном с равным себе, произнёс:

– Майор Кравченко, назначен начальником южного боевого участка.

Жаворонков привстал и, протягивая через стол руку для рукопожатия, спросил:

– Чаю?

Он не успел договорить, а майор, кивнув, возразил:

– Чаю бы хорошо, но некогда.

Встал и, расправляя гимнастёрку, сказал:

– Надо спешить, а то день короткий, а всё надо самому посмотреть, проверить.

Майор козырнул и вышел.

Жаворонков подумал, что слова «всё надо самому посмотреть» порадовали его, но звание «майор» не принесло радости. Могли бы кого и посолидней из пятидесятой армии прислать, а прислали майора, как отписались. Или бери боже, что нам негоже.

Через час позвонил Кравченко и недовольным голосом сказал:

– Тому, кто планировал противотанковые рвы, голову бы оторвать. Как они не додумались посреди города противотанковый ров вырыть. Под трибунал бы их за такую работу…

Жаворонков, словно оправдываясь и при этом переживая, произнёс:

– А что делать?

Голос на другом конце провода был твёрдый:

– Готовиться к обороне.

Хотел Жаворонков возразить, что он поручил это… А потом подумал, что раз он поручил, то и он отвечает. А Кравченко не унимался:

– Вместо окопов канав накопали, их бы по колено в воду загнать туда и держать, пока не поумнеют…

– Так женщины, – хотел оправдаться Жаворонков.

– Женщины делали, что им приказали, окопы – не огород. Я говорю о том, кто приказал, указал и спланировал.

Разговор прервался, и Жаворонков подумал, что майор прав.

И от этой правоты ему стало не по себе. Ведь майор возмущается не просто, чтобы повозмущаться и пошуметь и этим поднять себе цену, а потому, что люди, отвечавшие и за окопы, и за противотанковые рвы, не сделали того, что должны сделать, а отдуваться придётся ему и майору Кравченко. Эти мысли не прибавили настроения. И за последние дни ни разу ничему не порадовался.

5

Он был раздражён, но говорил спокойно.

– Людям надо говорить правду. И только правду. Пусть они видят, что мы делаем всё возможное для них. Тогда и не будет недовольных. Неужели они не понимают, что