Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

– Вставай, вставай, а то отец придёт сам не свой. С этой эвакуацией весь на нервах.

Напоминание об отце заставило подскочить Митьку.

Поели молча, Митька и Людка пошли спать. Мужа всё не было. Одно успокаивало: на заводе покормят. Хотя при этом пожалела, что от столовской еды сыт не будешь, но и голодным не останешься. Эти мысли успокоили её, и она, поставив кастрюлю на стул, накрыла фуфайкой, подумав, что, если сам вернётся, картошка будет ещё тёплой.

6

А вдруг придёт, сядет за стол, стукнет ладонью по столу и скажет:

– Всё, баста, эвакуируемся.

А у неё ещё ничего не собрано, не приготовлено. А укладывать вещи впопыхах – с ума можно сойти. Что взять, что оставить, и на кого дом оставишь… От таких мыслей голова пошла кругом. Села за стол и, подперев голову рукой, заплакала. Вытирала слёзы кулаком, тёрла лоб, но легче не становилось. Скорей бы пришёл и сказал:

– Собирайся.

Но главное, что её страшило, что придётся оставить дом. Дом, с которым ни на минуточку не расставалась, осиротеет без них. А ещё больше пугало, что могут вернуться к головешкам. Мало ли сейчас озлобленных людей, им что человека убить, что дом поджечь, всё едино, как чихнуть. Такие люди встречались в волне беженцев и окруженцев, прихлынувшей от границы до их города.

А может и немецкая бомба упасть и разнесёт дом по брёвнышку. Как потом возвращаться на пустое место?

Матери даже казалось, что пусть муж с детьми уедет в эвакуацию, а она останется дома и будет потихоньку жить и их дожидаться.

А когда, даст бог, всё закончится и они вернутся, то-то будет радости и веселья! Эти мысли успокоили её изболевшее сердце. И она даже порадовалась такому своему замыслу, но боялась: придёт, стукнет ладонью по столу и скажет:

– Все едем. Все.

И никакие уговоры и слёзы не переломят его решения. И она стала поругивать мужа, что он такой бесчувственный, лишний раз слова доброго не скажет. Как решил, так и сделает. А её доводы и слушать не станет, как будто она дитя малое, а не его жена.

Ведь именно в этих стенах прошла вся их жизнь.

Жаворонков

1

На душе было тревожно, оттого что где-то в Орле что-то происходит, а он ни сном ни духом. Посмотрел на телефон, поднял трубку и сказал:

– Свяжите с Орлом, с Бойцовым.

На другом конце провода сняли трубку, и он громко сказал, словно боялся, что его не услышат:

– Орёл? Как дела, Василий Иванович? Тула беспокоит. Жаворонков на проводе.

В трубке послышалось хрипение, и сдавленный голос произнёс:

– Фашисты уже в Кромах.

– Как в Кромах?

– Так.

В трубке что-то заворчало, и разговор прервался. Звонить второй раз не стал. И так всё ясно. Сейчас не до него.

Орёл оборонять никто не собирался. Всё надеялись, что придёт Красная армия и оборонит. Но пришли немцы, а все, кто должен и кто мог хоть что-то сделать для обороны города, ничего не сделали, а в последний момент все облечённые властью подхватились и помчались в сторону Мценска. И ни с кого за это попустительство не спросили.

А что может он, в Туле армейских частей почти что нет, а верней, их совсем нет. День тянулся томительно, в душе клокотало. И от незнания того, что где-то происходят события и когда и как они коснутся Тулы, было не по себе.

Поднял трубку и с ожиданием плохих новостей сказал:

– Соедините с Орлом, с Бойцовым.

Телефонистка помолчала, а потом произнесла:

– Связи с Орлом нет! Уже несколько часов нет.

«Как нет?» – хотел переспросить он, а потом подумал, что, наверное, немецкие диверсанты нарушили связь. Поэтому сказал телефонистке:

– Как будет связь, соединяйте. Немедленно! Немедленно!

Но с Орлом так и не соединили. И события, происходящие где-то далеко, рвали его сердце и не давали успокоиться.

Поздно ночью из Мценска позвонил начальник Орловского НКВД и сказал:

– Немцы в Орле!

– Как в Орле? – не поверил своим ушам Жаворонков.

– Танки ворвались неожиданно.

Больше говорить не о чём. Фронт прорван.

От Орла до Тулы километров 180. Если немцев не задержать, то они проскочат это расстояние дней за шесть. Жаворонкову стало страшно. Надо что-то делать. Но что? Если так дела пойдут, то скоро немцы будут в Туле.

Подперев голову кулаком, смотрел на стол. Хотелось не плакать от бессилия, а выть.

Встал, походил по кабинету, сел за стол, опять встал. Понимал: надо что-то делать. Позвал помощника и, глядя на стол, сказал:

– Собери всех. Срочно!

Помощник хотел напомнить, что уже поздно, посмотрел на него и быстро вышел.

Народ собирался долго, с заспанными глазами. Рассаживались и ждали, что он скажет. Жаворонков посмотрел на них, почесал лоб и произнёс:

– В Орле немцы.

Тишина стала звенящей, словно все боялись даже дышать.

Все молчали. Посмотрел на поникших и, на секунду задумавшись, потом словно очнувшись, сказал:

– Жду всех в семь.

До семи осталось четыре часа. Все вздохнули и разошлись.

2

День пролетал за днём, какие-то дела, какие-то бумаги. И не получалось или не удавалось из всего этого вороха дел выделить главное, что он должен сделать, непременно сделать.

А главным стала эвакуация заводов, и ему стало казаться, что он делает всё правильно. И верхнее начальство не пожурит его, не поставит на вид, а промолчит, словно он не сделал ничего особенного, а только то, что должен сделать.

А новости с каждым днём становились всё тревожней. За последние недели он ни разу не улыбнулся. Да и радоваться нечему.

16 октября состоялось собрание городского партийного актива.

«Над Тулой, – говорилось в обращении актива к коммунистам и трудящимся города, – нависла непосредственная угроза нападения. Злобный и коварный враг замышляет захватить город, разрушить наши заводы, наши дома, отнять всё то, что завоёвано нами, залить улицы города кровью невинных жертв, обратить в рабство тысячи людей. Не бывать этому! Тула, красная кузница, город славных оружейников, город металлистов, не будет в грязных лапах немецко-фашистских бандитов».

Все, воодушевлённые этими словами, клялись так, словно сейчас возьмут винтовки и пойдут защищать Тулу. Но собрание кончилось, и все разошлись по своим кабинетам, где, сидя на стуле и поглядывая в окно, вздрагивали от грохота взрыва, от трескотни зениток и воя самолётов за окном.

Весь октябрь они жили в тревоге: вдруг немцы возьмут город, и что будет с ними, и только одна мысль сверлила голову: «Надо бежать. В