Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Но возразить и мысли не было, он должен выполнить приказ. Одно понимал, что тяжело, ох как тяжело будет оторвать людей от насиженных мест и везти их через полстраны.

Были бы холостяки, и голову не пришлось бы ломать, а то все семьями, все с детьми. Это не просто сел и поехал, а в другой город, где неизвестно где и как жить.

Ещё до сдачи Орла был почти месяц, но 8 сентября в Туле было получено распоряжение об эвакуации оружейных заводов.

Подавляющее большинство рабочих было переведено на казарменное положение, и в течение нескольких суток они не выходили с завода. В результате самоотверженной работы эвакуация прошла быстро и организованно. 27 октября она была закончена.

Жаворонков долго читал распоряжение, пока, наконец, не понял, что заводы придётся отправить в эвакуацию.

Надо дать распоряжение и проверить, как оно будет выполнено.

Ручка дрожала в руке. Он представил, как тысячи людей будут ломать то, что недавно строили, и что они будут при этом чувствовать. Ничего, кроме боли и разочарования. И он, проводивший митинги на открытии новых цехов, радуясь вместе с людьми, строившими эти цеха, теперь, как после свадьбы, должен идти на похороны. Как неприятно и им, и ему, но людям надо сказать, что это не их вина и не его, а так сложились обстоятельства. И он, и они бессильны что-либо изменить. Идёт война, армии нужны патроны и винтовки. А если немцы разбомбят заводы, как они смогут помочь фронту?

Люди, для которых завод – всё в жизни, что чувствовали, когда вытаскивали прикипевшие к фундаментам станки на улицу… Белая цементная пыль висела в воздухе и оседала на те места, где недавно стояли станки и кипела работа. Идя по заводу, Жаворонков узнавал и не узнавал его. Через пролом в стене вошёл в один из цехов. Тихо, пусто, фундаменты для станков сиротливо серели обнажённым бетоном.

– Вот, Петрович, дожил, – сказал рабочий в засаленной спецовке. – Своими руками сердце у Тулы вырываю. Вот этими. – Он протянул две заскорузлые ладони, словно он, Жаворонков, был в этом виноват.

Жаворонков отвёл глаза. Хотелось сказать: «А разве мне не больно, разве я не переживаю это вместе с тобой и такими же, как ты? Разве я хоть одну минуточку за последний месяц жил спокойно? Разве моё сердце, как и твоё, не плачет и не рвётся на части?»

Хотел сказать, но промолчал и согнулся, словно на плечи легла неимоверная тяжесть, которая вот-вот раздавит его.

Как не хотел, а надо ехать на заводы, надо смотреть людям в потухшие глаза, надо выслушивать их нарекания. И главное – не сорваться, не повышать голос, а, как это ни было бы больно, терпеть.

Цех был наполнен пылью и непривычной даже ему, редкому здесь гостю, тишиной.

И рабочий, вдруг оторвавшись от станка, встал, выпрямился и, повернувшись к Жаворонкову, сказал:

– Как ленточки перерезать и цеха открывать, все мы мастера, а как город оборонять…

Тут рабочий отвернулся, махнул рукой, склонился над станком и стал откручивать гайки.

Директор завода, двинувшись было вперёд, хотел накричать и сказать: «Как ты с первым секретарём обкома разговариваешь».

Но тот удержал его, понимая, что если все рабочие поднимутся, то ему нечего будет сказать им. И он поспешил к выходу из цеха, сознавая, что люди всё сделают без его присутствия. Директор шёл рядом, опустив голову, словно в сказанных словах его вина, его недосмотр. И чтобы как-то сгладить в глазах Жаворонкова то, как он считал, недоразумение, сказал тихо:

– Народ нервничает.

Жаворонков остановился, потёр пальцами лоб, словно не осознавая произошедшего, и, наклонившись к директору, произнёс:

– Нервничают не нервничают, а делать надо. Надо.

Помолчал, словно собираясь с мыслями, и повторил:

– Надо.

Опять махнул рукой и, резко дёрнув дверь, вышел из цеха. Директор, проводив гостя, подумал, что его суетливые нервные движения по цеху не ускорят работу, и пошёл к себе.

2

В кабинете сел за стол и, не зная, что делать, стал смотреть в окно. За стеной прошли тяжелогружёные платформы, и казалось, и здание, и кабинет вместе с ним качнулись и вздрогнули. Зазвонил телефон. Долго не решался поднять трубку, думая, что сейчас какой-нибудь обкомовец будет выговаривать за произошедшее в цеху. Поднял, приложил к уху. Треск и щелчки посыпались оттуда, а потом сдавленный голос сказал:

– Вот и Тула тронулась в дорогу.

Он наконец узнал голос второго секретаря и сказал, словно ожидая сочувствия:

– Всем несладко.

Но того не интересовали сантименты, ему было важно знать, как идут дела. Он так и спросил:

– Как дела по эвакуации?

В другой бы раз директор всё рассказал обстоятельно, по цехам, по людям, а сейчас только произнёс:

– Работаем.

– Успеете?

– Должны.

– Постарайтесь.

Отвечать не хотелось. В телефоне послышались гудки, он положил трубку и стал смотреть в окно.

Прибежал начальник цеха и с порога сказал:

– Степан всех агитирует в рабочий полк.

Хотелось встать и бежать в цех, но понимал, что людям надо хоть немного успокоиться, а потом только сказать то, что и должен сказать. А сказать надо, что без оружия немца не разобьем. И ещё надо сказать, что Красной армии нужны пулемёты, винтовки и патроны. А кто, как не оружейники, должен это дать?

Приложив ладони ко лбу, опустив голову вниз, стал смотреть на стол, а потом, словно выдавив из себя, сказал:

– Иди, я скоро приду.

И, оторвав одну ладонь ото лба, махнул, как отмахивался от чего-то надоевшего. Начальник цеха вышел, сознавая, что надо человеку побыть одному. Нельзя всё время быть в напряжении, и вторые бессонные сутки давали о себе знать. Голова раскалывалась. Даже чай, а скорее чифирь, не давал бодрости. Не заметил, как голова склонилась на стол и он заснул. Но даже во сне тревоги не оставили его, и пальцы, лежащие на столе, вздрагивали, и слова сами собой вырывались наружу:

– Успеем, должны успеть.

Открыл глаза, когда стемнело, и, испугавшись, что в цехах что-нибудь не доделают, а спросят с него, вскочил и, забыв про пальто и шапку, побежал в цех. Начальник цеха поспешил навстречу и по-военному доложил:

– Всё идёт по графику. Даже опережаем.

Слова успокоили, и, махнув рукой, пошёл к себе, понимая, что люди всё сделают без него. И от какого-нибудь бригадира, который, подумав, скажет, как лучше сделать, зависит больше, чем от их бестолковой суеты, которая не помогала работе, а только раздражала и без того раздражённых людей.

3

Утром к Митьке прибежал Мишка и с порога, едва отдышавшись, выпалил:

– Нас эвакуируют!