Мария - Мария Панфиловна Сосновских

Партизаны и партизанки! Жители советских районов, временно захваченных немецко-фашистскими оккупантами! Разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом. А по случаю наступления Нового года разрешите представить вам краткий итог войны.

Уже больше шести месяцев наша страна ведёт тяжёлую, кровопролитную войну против немецко-фашистских оккупантов, навязанную нам немецкими империалистами.

Тяжёлое время пережила наша армия, а вместе с ней и весь народ. Красная Армия сражалась героически. Однако враг, имея инициативу в своих руках, отыскивая слабые места, продвигался вперёд, занимая наши города и села и, как уголовник, разбойничая над мирным населением.

У нас ни в народе, ни в армии ни на одну минуту не было сомнения в том, что враг будет разбит. Но возмущалась народная гордость, задевало самолюбие, что немецкие разбойники гуляют по нашей земле, издеваются над нашим населением, терзают стариков, женщин и детей.

Много злодейств учинили немецкие фашисты на советской земле. Народ, жители городов и сёл горят мщением. Украинцы и белорусы, народы прибалтийских республик живут горячей надеждой, что скоро к ним придёт Красная Армия и избавит их от фашистского зла.

Стойко переносил советский народ эти дни серьёзных и тяжёлых испытаний. Он послал на фронт сотни тысяч своих лучших сынов грудью отстаивать родную, священную землю, истреблять врага. Мужественно переносили советские люди временные невзгоды и лишения, вызванные войной с немцами.

Товарищи красноармейцы, командиры, политработники! Вашим уменьем, геройством, которым восхищается весь честный мир, враг остановлен. На решающих фронтах он бит, и бит основательно…

Дорогие товарищи! Граждане и гражданки Советского Союза! Бойцы, командиры и политработники! По поручению Советского правительства и Центрального комитета поздравляю вас с Новым годом и желаю всем советским народам в новом, 1942 году разбить без остатка наших смертельных врагов – немецких захватчиков! С Новым годом, товарищи!»[192]

Голод

Первый день нового, 1942 года ничем не отличался от остальных рабочих дней военного времени, но люди, стараясь хотя бы немного забыться от каждодневного, ежечасного давящего чувства приближающейся беды, с улыбками поздравляли друг друга с Новым годом, желали счастья, благополучия, всеми силами стараясь делать вид, что войны никакой нет и мужья, братья и сыновья не воюют на фронте.

– Вот бы в Германию пробраться да Гитлера убить! И войне конец бы был! – вдруг раздался громкий возглас, оборвавший, как по команде, все новогодние пожелания.

– Если бы в одном Гитлере дело было, – чуть слышно прошелестел в мертвенной тишине голос детского врача Юдифи Львовны.

– А вот, говорят, если проклинать человека долго, то он умрёт лютой смертью. Я ещё это от бабушки слышала. Бывает ли такое? Ведь Гитлера теперь весь мир проклинает. Не правда ли?

– Может быть, и бывает, – рассеянно сказала Юдифь Львовна, – всё равно придёт время, и он получит своё. Наступит возмездие: и Гитлеру, и всем его приспешникам… – Резкий стук в дверь прервал фразу на полуслове. – Кто там? – Юдифь Львовна повернулась лицом ко входу.

– Здравия желаю, товарищи женщины! – поздоровался мужчина в военной форме. – Кто у вас медсёстры Буланова, Пахомова и Устинова? Получите повестки.

– Устиновой и Пахомовой нет! – ответила Юдифь Львовна. – Они работают патронажными сёстрами и ходят по адресам, а Буланова сейчас в инфекционном отделении. Её вызовут.

– Что случилось? – подбежала раскрасневшаяся Буланова.

– Повестка в военкомат! – отчеканил военный. – Прибыть завтра к восьми утра!

– Ну вот! А я что говорила? Без меня всё равно победы не будет! Так и знайте!

Через два дня мы провожали наших девчат на фронт, Елена не унывала, а может, делала вид.

– Ну, девки, прощайте! Не забывайте нас! А уж я постараюсь – или грудь в орденах, или голова в кустах. И непременно с победой! Только ждите!

Вечером 5 января я отвела свою сестру Любу в роддом. Рано утром чуть свет побежала проведать, мне сообщили, что она в три часа ночи родила сына. На восьмой день Любу выписали. Я их встретила, и мы понесли домой Николая, так Люба назвала новорождённого сына.

Теперь у нас появился новый жилец, который выставлял свои требования на первое место, добиваясь всеобщего внимания пронзительным рёвом, не давая нам покоя ни днём, ни ночью. Может, ему было холодно, так как дрова давно закончились и печь мы топили торфом, от которого было больше золы, чем тепла? Мне не раз приходилось идти на торфяник, долбить ломом смёрзшиеся пласты.

Николай Михайлович Шалимов, несмотря на невзгоды, рос, креп, развивался и даже прибывал в весе. Постепенно привык к холоду, видимо, смирился, как и все мы, с трудностями военного времени.

С трудом, буквально пройдя по лезвию ножа, мы дожили до весны.

Только чуть стаял снег, все люди от мала до велика вышли с лопатами вскапывать землю под картошку и овощи. Каждый клочок земли был задействован, везде был посажен картофель: на газонах, в палисадниках, в канавах.

У наших хозяев когда-то был большой сад. В нём росли старые-престарые корявые яблони, за которыми давным-давно никто не ухаживал, между деревьями буйствовали заросли крапивы и репейника. Ивану Ивановичу, который к этому времени уже прибыл из Тагила и был дома, пришла блестящая мысль выкорчевать яблони, очистить от мусора сад и сделать огород.

За время работы в саду я подружилась с ним, и он поделился со мной многими эпизодами из своей судебной практики. Тогда же он рассказал о серийной убийце Павле Павловне Вагановой и о многих других уголовных делах, даже порой самых невероятных.

В старой телогрейке, в отгорелой фуражке, в кирзовых сапогах Черепанов стал похож на простого деревенского мужика. Я даже насмелилась и попросила у него что-нибудь почитать, и он вручил мне несколько номеров журналов «Судебная практика» и «Судебная медицина», сказав при этом: «Держи, может, найдёшь что интересное».

В перерывах между домашними заботами я урывала минутку-другую и запоем читала. Я где-то там, на седьмом небе. И я уже вижу себя в аудитории среди студентов юридического института. Как в мечтах можно высоко взлететь! Но, как говорится, чем выше взлёт, тем хуже падение. «Опять сидишь за книгой! – кричит на меня Люба. – Ребёнок ревёт, а ей и горя мало! Оглохла ты, что ли?» Вмиг я возвращаюсь к мрачной и безрадостной действительности. Ни института, ни аудитории, ни студентов. «Что я собой представляю? – со вздохом откладываю журнал в сторону. – Мне ли мечтать, глухой деревенщине, окончившей всего лишь семилетку?»

Весна – самое голодное, тяжёлое время. Мне всего семнадцать лет, а я люто ненавижу весну. Для кого-то она ассоциируется с любовью, с пробуждением природы, пением птиц, а я вспоминаю животный, дикий голод, от которого