Мария - Мария Панфиловна Сосновских

В деревню

Люба приехала, погостив в деревне чуть больше месяца. Ребята облепили её со всех сторон.

– Когда я уехала, Галя ещё спала, – озабоченно сказала Люба, – проснётся, наверное, плакать будет. Маме-то некогда с ней заниматься, так бабушка Сусанна с ней нянчится. Галя к ней сразу же привыкла. Дети ведь чувствуют, кто их любит. А бабушка у нас славная, добрая, вот только уж сильно переживает, всё плачет. – Люба вздохнула, смахнула набежавшую слезинку и с грустью продолжила: – Константин Андреевич под Сталинградом погиб. Похоронка пришла… – Сестра на минутку умолкла, прижала к себе Валю, прикоснувшись губами к её макушке. – Бабушка перед отъездом мне сказала, чтобы я Галю ей на время оставила, говорит, вместе с заботами печаль-кручина отойдёт.

– Как бы бабушка от горя-то не слегла, – с озабоченностью произнесла я, вспоминая, как сильно бабушка любила своих непутёвых внуков.

– Как ты здесь справлялась-то без меня? – сестра перешла к расспросам, закончив рассказывать о своей жизни в деревне.

– Тяжело было, пришлось бросить учёбу…

– Как?! Маня, зачем? Ты что, с ума сошла?! – раздражённо воскликнула Люба.

Я опешила от этих слов и не стала оправдываться и говорить, что у нас давно уже нет денег на хлеб, дети всё время болеют и не ходят в детский сад. Я вообще больше не сказала ни слова. Молча поднялась, спустилась на первый этаж и зашла к соседке.

Дуся всегда была приветлива, встретила меня с радостью:

– Ну что, дорогуша, сдала свою миссию? Отмучилась с ребятишками-то. Мамаша-то никак сама заявилась, вот и хорошо, отдохни хоть, а то ведь с ними хуже всякой работы. Да садись с нами чай пить.

Я выпила чашку чая, хлеба не взяла, подумала: ведь у них самих-то его не лишка.

Михаил Иванович внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Девка ты видная по всем статьям. Уж я-то портной, женские фигуры знаю. Вот одно плохо, вижу, надеть-то тебе совсем нечего. Так ведь?

Я покраснела, слова застряли в горле.

– Да ну что ты? Есть у тебя какое-нибудь старьё? Пальто любое, неважно, мужское или женское. Принеси нам, а мы бы его перелицевали и сварганили бы тебе одёжину. Подумай!

– Я посмотрю, может, и найду. Да ведь я ещё не работаю, у меня и заплатить-то нечем, – смущённо ответила я.

– А нам и не надо твоих денег. Вот воды нам принесёшь, бельё выполощешь, ещё что-нибудь сделаешь, вот и всё. Да ты, девонька, на работу поскорее устраивайся, раз нет никакой возможности учиться. Уж бог с ним, с ученьем-то. Я поговорю, не возьмут ли тебя ученицей в швейную.

Утром я опять пошла в канцелярию.

Секретарша мне сказала: «Приказ свыше – с курсов никого не отпускать, а если кто уйдёт самовольно, то судить по закону военного времени».

На занятия я всё равно не пошла, в тяжёлых раздумьях отправилась бродить по городу и не заметила, как оказалась на рынке, где встретила своих односельчан.

– Приехали сдавать хлеб, – обрадовался мне дед Комаров, – обратно вот повезу жмых для свиней.

– Можно с вами? – неуверенно попросила я.

– Конечно, как не взять-то, не велика поклажа. Через часик-два выедем.

Выслушав деда, я побежала домой – предупредить о моём отъезде Любу, но сестры не было дома, я написала записку, оставив её на видном месте.

Ехали мы очень долго, всё время шагом. Я была в совершенном смятении: радовалась предстоящей встрече с родителями и одновременно думала над страшными словами, сказанными секретаршей.

Мёрзли ноги, время от времени я спрыгивала с телеги и шла пешком.

– А у нас, Манечка, горе, – свёртывая дрожащими пальцами самокрутку, поделился дед, – осиротели мы… на Михаила похоронка пришла…

За полгода войны дед сильно сдал, поседел и сгорбился. Я его помнила подтянутым, с огненно-рыжими кудрявыми волосами. Теперь бы никто не узнал в этом дряхлом старике Григория Комарова.

– Горе, да ещё какое! – продолжил старик, слёзы бежали по его изборождённым морщинами щекам. – Один-единственный сын был, и вот, нет его, – чёрные крючковатые пальцы дрогнули, табак просыпался в снег, – чё поделаешь, война проклятая… она никого не щадит…

В Калиновку мы приехали поздно, нигде ни огонька. Я подбежала к родному дому и постучала в сенную дверь.

– Кто там? – спросил отец.

– Я! – моё сердце затрепетало от волнения, словно пойманная птичка.

– Маня, ты, чё ли? Чё случилось?

– Да не пугайтесь вы, я приехала вас попроведать!

– Ну проходи, раздевайся да грейся, замёрзла, поди? Мать-то скотницей на ферме, а теперь коровы телятся. Ушла, где-то утром придёт, опять хлеб будет стряпать для рабочих.

Отец зажёг ночник, принёс кринку молока и ломтик хлеба.

– На вот, поешь да ложись отдыхай. Лезь на полати к стене, там спят у нас квартирантки, ленинградские девчонки, такие же, как ты.

Я села за стол, наслаждаясь уже забытым вкусом свежего молока.

– А это чё у вас такое? – спросила я у отца, кивнув головой в сторону деревянного прилавка, на котором стояли торговые весы и стопка посуды.

– Да у нас леспромхозовскую столовую организовали, – раздражённо скривившись, махнул рукой отец, – мать хлеб стряпает, а я его по карточкам выдаю. Вон в тех ящиках, что под замком, готовый хлебушек хранится.

Уже на следующий день я поняла, по какой причине отец был так недоволен своими новыми обязанностями, сразу же после полудня к нам домой начали приходить какие-то чужие, незнакомые мне люди, видимо, приезжие – трудармейцы. Один такой в прожжённом ватнике долго стоял у прилавка и упрашивал отца отоварить хлебную карточку на пять дней вперёд.

– Я не могу этого сделать, – пытался убедить рабочего отец. – Сбежать, что ли, собрался? Ведь тебя посадят!

– Пускай сажают! – ответил мужик, почесав давно не мытой рукой грязную спутанную бороду. – Мне не привыкать, нашёл чем пугать!

«Не пойму, кому нужно творить такое безобразие? – удивлялся отец. – Наших деревенских угнали кого куда: в Серов, Тагил, Сосьву! На такие же самые лесозаготовки. А этих неработей нагнали сюда. Да и месяца не пройдёт, они все разбегутся. И пусть бегут, всё равно от них никакого толку».

Мама была удивлена, что я приехала домой. В её глазах читался немой вопрос: «Зачем?» Я уже поняла, что приехала совсем ни к чему. Я попыталась сгладить впечатление от своего непрошеного приезда и рассказала родителям, что я бросила учёбу, так как мне нечем платить за обучение и не хватает денег на еду.

– Ну и дома тебе тоже делать нечего, езжай обратно и устраивайся на работу, – строго сказала мама.

– Вот на тебе двадцать рублей на первое время, больше у меня нет. Любе