Мария - Мария Панфиловна Сосновских

лучше уж на автоприцепный, там хоть производство налажено. На мотоциклетном-то шибко трудно работать. Двенадцать часов почти никогда смена не бывает, а всё шестнадцать да более. Совсем замучили, сильно тяжело! – горестно вздохнула Феня. – И дрова, и уголь грузи, и железо всякое, и детали, всё на себе. Известное дело, завод, лёгкой работы для нашего брата там нет. Что не поднимешь, всё тяжёлое…

– А на диатомитовом-то как? – прихлебывая горячий чай, спросила я.

– На диатомиткомбинат тоже не ходи, – со знанием дела ответила Феня, – там теперь какой-то секретный двадцать пятый завод откуда-то привезли, говорят, работать там тоже не лучше, чем на мотозаводе. – Феня встала из-за стола, взяла с печи чайник и долила в мою кружку кипятка. – А лучше всего, ты бы училась… Что тебе, семья-то ведь не твоя, пусть сестра как хочет, дети-то ведь её. Это же надо в такое время четвёртого рожать, это уж не от большого ума. Это ерунда, что ты пропустила неделю занятий, догонишь при желании. Тебе надо во что бы то ни стало продолжать учиться, а то век будешь мучиться, вот как мы, грешные.

Ушла я от Фени в полном смятении.

Пришла домой, в кухне сильно натоплена печь – видимо, Паша стирала столовские куртки и халаты. Топит она здорово, казённых дров не жалеет – на печи стоят корчаги с бельём и чугуны с горячей водой. С утра она будет отстирывать белое пареное бельё. Сама уже ушла на дежурство.

Вдруг слышу, спускаются по лестнице мои хозяева:

– Маня, закрой за нами ворота и дверь! Мы пошли в кино! – обратилась ко мне Ольга Михайловна.

Быстро одевшись, я закрыла калитку и, радуясь, что хозяева ушли, притаскиваю на кухню ванну и начинаю купать своих племянников. После мытья они сидят, как нахохлившиеся воробушки, на скамеечке у печи, греются. Я мою себе голову и даже успеваю состирнуть детские рубашонки и подтереть пол.

Раздался стук в окно. Пришли хозяева. Ребятишки у меня уже обсохли и согрелись. Я отворяю ворота и двери.

– А почему ребята тут? И всё ещё не спят? – строго спросил меня Иван Иванович.

– А мы вымылись и греемся, – выдала меня Валя.

Но хозяева пропустили это мимо ушей. Только Иван Иванович мне сказал: «Ты, наверное, недостаточно топишь! Смотри, сырость в квартире не разведи!» А Ольга Михайловна, погладив Володю по голове, спросила: «Ну, выздоровел? Завтра можно в детский сад. Утром я позвоню заведующей».

Беглянка

Я удивлялась, глядя на Пашу: она, как бурундук, тащила всё, до чего могла дотянуться. Работая в столовой, она умудрялась каждый день воровать продукты и прятать их в чулане, надёжно запирая двери на замок. Раз в неделю к ней из Лопатковой приезжал отец, чтобы забрать то, что украла Паша.

Кроме продуктов она не брезговала списанными полотенцами, старыми халатами, шторами и скатертями. Всё это, ранее замызганное и засаленное, Паша так простирывала, что каждая тряпка становилась белоснежной.

У родителей Паши был большой добротный дом и полное хозяйство – корова, овцы и свиньи. Жили они хорошо, богато.

– Вот, к примеру, ваши робята чё теперь видят, кроме картошки? Да и той до весны вам не хватит, – причмокнув полными губами, самодовольно хвасталась Паша. – Мои робята ни за что картошку есть не будут! Молоко у нас только свежее парное пьют, хлеб у нас есть, центнер свиной тушёнки да бык двухгодовалый заколотый, картошки мы восемьсот вёдер накопали, а она вон уже к весне-то до трёхсот рублей ведро дойдёт на рынке. Мы уж и одёжы всякой наменяли на картошку-то, робят с ног до головы одели, себе шаль пуховую завела. Надо уметь жить-то!

Мы уже давно знали, что у Паши двое детей и что живут они хорошо, это тоже нам было известно. Ольга Михайловна иногда за завтраком говорила: «Опять у нас масло всё вышло. Съездил бы ты, Ваник, в Лопатково к Аксентию, да заодно бы ещё и медку прикупил».

Пашино счастье продолжалось недолго. В одно утро она прибежала с работы и спешно стала собираться, упаковала вещи и, ничего не сказав, ушла.

Вечером Женька мне сообщила: «Тётю Пашу ищет милиция. В вашу половину дверь закрыта была, они к нам заходили».

Дня через четыре приехала из Лопатковой Пашина мать, как помятая травушка, долго сидела на кухне, терпеливо дожидаясь прихода Ивана Ивановича. Потом они поднялись на второй этаж и вдвоём разговаривали в маленькой комнате. Через неплотно прикрытые двери были слышны слезливые причитания старухи: «Вы уж там похлопочите за мою-то дуру! Будьте нам отцом родным, Иван Иванович, а уж мы рассчитаемся с вами… Чё поделать с ей, ведь робят у неё двое, на нас навяжутся, а мы уж старики, да и бедность нас одолела. Не лишаться же нам коровы?»

Примерно через полгода Паша приехала в Ирбит, весёлая, задорная, как и прежде: «А у меня всё хорошо, и работа-то дома! Я тут уволилась, несподручно мне здесь. У нас открылась леспромхозовская столовая, так что я опять работаю у питания».

Нарядная, в новом платье и кофточке, расспрашивала о нашей жизни и хвасталась, рассказывая, сколько и по какой цене они продали картошки, какие выменяли на продукты новые вещи… И что свою семью она не морит, как некоторые…

Действительно, «кому война, а кому мать родна». Всегда находятся люди, которые паразитируют на боли, страданиях и лишениях своих соотечественников.

Взять хотя бы того же следователя Тушнолобова. Неприглядная история с его участием всколыхнула весь город.

Холодным декабрьским вечером сытый и довольный Тушнолобов ехал в санях. После поданной перед дорогой чарки настроение его было приподнятое, душа просила приключений и продолжения банкета.

– Но, родимая! – понукая лошадь, кричит Тушнолобов, подставляя морозному ветру разгорячённое быстрой ездой лицо.

Отдохнувшая лошадь с лёгкостью преодолевает снежные заносы, следователю кажется, что он летит над зимней дорогой, его дух захватывает от скорости, колючий снег, поднимаясь от копыт, слепит глаза.

– Тпру! Стой, проклятая! – натянув поводья, ругнулся Тушнолобов, заметив промелькнувшее тёмное пятно на обочине. Повернувшись, он тревожно всмотрелся в приближающуюся одинокую фигуру. «О, баба! На ловца и зверь бежит!» – радостно подумал он, разглядев белеющее в сумерках лицо молодой женщины.

– Куда, девица, путь держишь? – поедая девушку глазами, спросил Тушнолобов.

– Эвакуированная я, в город иду, – приостановившись, ответила путница, поправив котомку за плечами.

– Садись, подвезу! – великодушно пригласил он молодую незнакомку.

В дороге следователь почувствовал непреодолимое влечение, остановил лошадь и начал приставать к юной пассажирке, повалив её на дно саней и придавив сверху грузным телом.

– Чё делаешь? Отпусти! –