Мария - Мария Панфиловна Сосновских

Мне только исполнилось семнадцать лет, а я чувствовала себя древней старухой – тяжёлые мысли, раздумья о том, как жить дальше, не покидали меня ни на минуту.

Какая же неведомая сила пригнала меня сюда, в этот негостеприимный город из родной деревни, из своего уютного дома, где всё близко, под рукой – и колодец, и огород, и дрова? Нет, я совсем не городской человек. Мне бы только жить в деревне да работать на земле. С этими невесёлыми думами я забылась в коротком сне.

Электричество так и не дали до завтрашнего дня. Энергия нужна была военным заводам, которые, как грибы после дождя, росли в Ирбите с первых месяцев войны.

Наутро я отвела детей в садик. Потом пошла на уроки с невыученным домашним заданием. Мне в тот день ужасно не везло. По хирургии я на первом же уроке схватила двойку, по терапии отвечала наугад. Учителя словно сговорились терзать меня весь день. На физкультуре девочки хихикали над моими безразмерными рейтузами, которые я стянула у Любы из чемодана. Настроение моё упало ниже уровня океана. Следующий урок – латынь, и конечно же, меня вызвали к доске. Я не смогла ответить на вопрос, и учитель заслуженно поставил мне «кол». Но, как говорится, беда не приходит одна. Вечером, когда я пришла в детсад, воспитательница мне сказала: «Вашего мальчика вырвало после обеда, у него температура 37,3. Завтра не приму, идите к врачу». Вовка действительно был какой-то вялый, бледный. Мы пошли домой, он то и дело хныкал, отставал и просился на руки.

Вечером он не стал есть, поднялась температура до 38, его опять стало рвать. Жаловался, что болит живот и голова. Я позвала Ольгу Михайловну. Она пришла, послушала, посмотрела, сказала, что утром больного навестит сама. Заглянул и Иван Иванович, заправил нашу лампу керосином, на случай, если опять погасят свет.

Ребёнку стало хуже, я просидела у его кроватки почти всю ночь. Пробовала было учить уроки, но мысли мои были далеки от ученья. Я плакала от бессилия и молилась, чтобы Вовке стало получше. Как бы я хотела видеть его здоровым, пусть бы он даже баловался и надоедал. Это для меня было бы сейчас самым большим счастьем, лишь бы только не болел! Я всю ночь смотрела на осунувшееся бледное личико с синевой под глазами, на вяло опущенные детские ручонки. Поила с ложечки чаем, подавала лекарство.

К утру жар понемногу начал спадать. Я с нетерпением ждала прихода Ольги Михайловны, прислушиваясь к каждому шороху. Наконец-то раздался стук её каблучков:

– Ну, как наш больной? Спал? – взяв в руки стетоскоп, спросила хозяйка.

– Ночью ему было плохо, а к утру стало получше, – устало ответила я.

– Валю не води сегодня в садик, а вечером я зайду, – озабоченно сказала Ольга Михайловна, закончив осматривать Вову.

Она аккуратно собрала свои медицинские аксессуары и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой двери.

Я не могла оставить детей одних и первый раз не пошла на занятия. Истопила печь, как могла приготовила обед, ведь ребятишек надо чем-то кормить, а кроме картошки, горсти пшённой крупы и куска чёрного хлеба ничего не было. На рынке у спекулянтов можно купить всё, но где взять такие бешеные деньги?

Решила порадовать больного киселём, но для его приготовления нужен был сахар. Я пошла попросить его взаймы у Черных.

Дуся мне протянула маленькую стопочку, наполненную грязно-жёлтым сахаром:

– Ты что, девка, дома-то?

– Да как же я уйду и оставлю больного? – бережно, боясь просыпать, я взяла сахар.

– Вот что, дорогуша, тебе тут шибко будет трудно, если ещё одного родит сестра-то, не жизнь, а малина будет! А вот бы бог прибрал этого… Да и того бы рожать не надо, хоть бы двое, всё же не четверо.

Я уж хотела отдать ей песок обратно, но ничего не сказала и пошла. Сахар был мне нужен теперь позарез. Я принесла его домой, осторожно высыпав из кулёчка на блюдце. Валя уж тут – подбирает тонкими, как тростинки, пальчиками малюсенькие сахаринки. Я вроде и не плачу, но по щекам сами по себе катятся слёзы. Слишком непосильное горе на меня свалилось. Что делать? На моих глазах умирает человек, а я бессильна!

Запавший животик ребёнка судорожно подёргивается, его поминутно рвёт уже одной водой. Вторые сутки маковой росинки во рту не было. Господи, помоги!

Я пошла за советом к Паше. Всё же женщина постарше меня, и у неё двое детей, что-нибудь да подскажет.

– Сыпи, – спросила Паша, – никакой нет? А Ольга Михайловна что говорит? Может, просто отравление, что-то поел несвежее? У меня у Лидушки было так же, ничего, прошло. Вот бы клюквы или брусники где достать, ему надо что-то кислое дать. На рынке есть, наверное, ягоды-то, но ведь дорого. А ты уж шибко-то не переживай, маленькая мама! Всё пройдёт! Не горюй!

– А ведь, верно, Паша! – воскликнула я. – Побегу я к дяде Егору, попрошу у него смородиновое варенье!

Варенья мне дали целый стакан, и я, радостная, побежала варить кисель.

Выздоравливал Володя очень медленно и долго. У него вообще был слабый кишечник, частые поносы. Прошло много дней, прежде чем он стал вставать и играть. Всему виной было плохое питание.

Каждую минуту, каждый миг мне сверлила голову одна и та же мысль: «Что делать? Продолжаться так вечно не может. Чтобы выжить, нужно устраиваться на работу…»

Нежданная встреча

На занятия я не пошла и на второй день, и на третий… Работа по дому, уход за детьми занимали всё мое время. Дни были похожи один на другой: накормить детей, прибрать в доме, помыть пол, уложить детей спать.

Ещё с вечера Иван Иванович сказал мне, что на завтра запланирована стирка и нужно принести воды. Утром на кухне затопили печь, и я пошла на реку за водой. Каково же было моё удивление, когда на берегу реки я встретила Феню. Она обрадовалась нашей встрече не меньше, чем я, и после приветственных восклицаний пригласила меня к себе домой.

Закончив носить воду, я постирала хозяйское бельё, белое сложила в корчаги и поставила на печь парить, цветное потащила на санках на реку полоскать, потом развесила во дворе.

Строго наказав ребятам ничего не трогать, я на минутку побежала к Фене.

– На мотозавод не устраивайся, – советовала мне она, –