Мария - Мария Панфиловна Сосновских

комнаты двое девчат сбежали с завода, ну и из общежития тоже… Уехали куда-то. Вот и у многих тогда кое-что потерялось. Может, они, а может, под их руку подведено… Поместили тут к нам одну, а к ней парни шпанистые всё время откуда-то приезжают. Нам житья никакого нет, а пожаловаться мы боимся. Вот так и живу.

– А почему ты от бабки ушла, что жила на Коммуне-то?

– Да она пустила двух парней, а они на гавани работают, дров обещали, ну а мне к тому времени дали место в общежитии. Я ведь не знала, что там такие беспорядки. Правда, в некоторых комнатах хорошие девчата подобрались, там порядок. А в остальных… Солдаты ходят – ночуют. Комендант – женщина, чего она сделает? Придёт вечером проверять, а девки по шкафам парней прячут.

Я внимательно её выслушала, но к себе на этот раз не пригласила, да и чем я могла помочь? «Она теперь работает, чего же ещё? А то, что её второй раз обворовывают, сама виновата, – подумала я, – надо быть осторожнее».

Но сказала я, конечно, другое:

– Аня, послушай, как ты так скоро ушла из медицинского? Как тебя отпустили?

– А меня никто и не отпускал. Я и не спрашивала. На кой они мне нужны, когда есть нечего!

– А штамп в паспорте?

– А мне его и не ставили. К чему он мне, этот штамп?! Прописка есть, чего же ещё?

– Вот молодец, Анька, ты меня умнее, – и рассказала ей о своей проблеме.

– Ерунда! Не ходи на занятия, всё равно в конце концов выгонят!

– Да ты чё? Когда это будет?! А мне сейчас устраиваться надо!

– Ну, тогда добивайся, всё равно уволят.

Нинка

После неожиданного бегства Паши на кухне поселилась девушка лет восемнадцати, высокая, русоволосая, стройная – при фигуре. Она пришла с чемоданом и гитарой через плечо. На гитаре был повязан огромный огненно-алый бант.

– Меня пустила на квартиру Ольга Михайловна. Я Нежданова Нина Васильевна, медсестра из второго госпиталя! – по-военному чётко отрекомендовалась она.

Уверенной походкой прошла на кухню, села на деревянную табуретку у стола, поставила чемодан на пол, к нему прислонила гитару.

Вскоре пришла Ольга Михайловна:

– О! Нина, ты тут уже? Пойдём в чулан, я тебе дам матрац и подушку.

Нина обычно уходила с вечера дежурить в госпиталь и там проводила всю ночь. Днём она спала. Проснувшись, сидела, бренчала на гитаре. Если же был свободный вечер – к ней приходили подруги, становилось шумно, то и дело их с улицы вызывали лейтенанты, потом все уходили смотреть кино или на танцы в военный клуб. Я завидовала им, мне тоже хотелось сходить в кино, но у меня не хватало денег даже на хлеб, а не то что на фильмы. Да и, по правде сказать, домашняя работа и присмотр за детьми отнимали всё моё свободное время.

Как было хорошо и просто, когда на кухне жила Паша. На работе она была молодец, у неё в руках всё так и кипело. Нина же была до ужаса ленива и всё старалась проехаться за чей-то счёт. Пол в кухне она не мыла, топить печь не входило в её обязанности.

Как-то рано утром Иван Иванович принёс из поленницы охапку дров, аккуратно разложил их в топке и ловко, с одной спички, разжёг.

– Маня, поставь воду греть! – кивнув головой в сторону двухведёрных чугунов, сказал Иван Иванович. – Вечером Ольга Михайловна будет мыться.

Для меня это не было новостью, я давно знала, что хозяйка брезгует посещать общественную баню. Я безропотно набрала воды и повела детей в детский сад.

Вечером хозяин постучал ухватом по лестнице (это был условный сигнал для прислуги – я должна была бежать на этот стук сломя голову).

– Маня! Почему в печи вода чуть тёпленькая да и в кадушке – ни капли?! – раздраженно закричал на меня Иван Иванович.

Оказывается, Нина, придя с дежурства, увидев, что на печи стоят чугуны с кипятком, помылась, постирала бельё, а потом долила в них холодной воды.

Я от горя и досады света белого невзвидела: «Да что же это такое?! У меня от недоедания темнеет в глазах, кружится голова, когда я тащу полные бадьи воды из-под крутого берега, а она, такая кобыла, только и думает о своих лейтенантах. Ни разу для себя воды не принесла! Всё на готовом! Выстирала, да ещё и выполоскала, когда мы сами с каждой тряпкой бежим на реку, полощем в ледяной воде…»

Однако от своих обязанностей никуда не денешься. Наказала детям сидеть тихо, не озорничать, а сама пошла носить воду.

На улице мороз «с копотью», луна в кругах светит мертвенным светом. Быть непогоде. Обида моя не проходит, слёзы застывают на ресницах. В голове разные мысли, одна другой хуже. Я всё ещё злюсь на Нинку: «Подумаешь, какая цаца, медсестра! Если я никто, значит, меня можно унижать и эксплуатировать? Наверное, я до скончания века буду тут в роли прислуги-подтирушки. А не лучше ли разом свести счёты с этой унизительной и подлой жизнью? Вот броситься в прорубь вниз головой – и всё, за ночь подо льдом далеко течение утащит».

Дурные мои мысли были прерваны ребячьей вознёй, смехом и визгом. К краю крутого берега подъехали санки, на которых была прикреплена большая десятиведёрная бочка. Санки были облеплены детьми, которые с трудом толкали бочку вперёд, точно как на картине Василия Перова «Тройка», но здесь было их человек пять или шесть. Вот они подъехали к спуску. Всем парадом командовала девочка постарше, лет четырнадцати. Она взяла ведро и стала спускаться под берег, а остальных детей выстроила цепочкой. Я быстро набрала свои вёдра и пошла. Когда я поднялась из-под берега, оглянувшись, увидела, как старшая девочка зачерпнула ведро и передала мальчишке, стоящему рядом. Моё горе стало помаленьку улетучиваться. Всем теперь трудно. Всем нелегко.

Я принесла воду, Иван Иванович сам мне открыл дверь: «Ладно уж, не ходи больше, завтра днём наносишь. У Ольги Михайловны сегодня партийное собрание, так что мыться она всё равно не будет». Но я, вылив воду, не уходила и решила высказать всё:

– Это Нина воду издержала! Пусть она и носит. Ишь, какая госпожа! Выстирала бельё и гулять пошла! Паша завсегда для себя носила, пусть и Нина тоже носит!

– Ладно, утром я с ней поговорю, а ты иди к ребятам.

Утром я отвела детей в садик и сразу же зашла в канцелярию техникума, директор был здесь, а также и все