Мария - Мария Панфиловна Сосновских

остальные – завуч, многие преподаватели и даже староста. Набравшись смелости, я скороговоркой выпалила, что у меня нечем платить за учёбу и я хочу устроиться на завод. С меня, как и положено, сняли стружку, мол, я дезертир и чуть ли не враг народа. В конце беседы преподаватели решили перевести меня на курсы медсестёр. Дали мне направление: «Вот иди, если Дубских там, отдай ей и занимайся, как тебе удобнее. Занятия у них в две смены».

…Пошла уже третья неделя, как уехала Люба, а мне кажется, что её нет уже целую вечность. Деньги на исходе. Вот-вот наступит день, когда будет не на что купить хлеб. Как быть? Дрова тоже кончаются.

Оказывается, я такая неприспособленная к жизни. Как хорошо было жить в деревне у родителей, ни о чём не думая и горя не ведая.

Сейчас мы с Любой словно поменялись ролями. Она в деревне, а я тут мучаюсь с её ребятами. Утром я съела только одну варёную картофелину. Весь день ничего во рту не было, но есть не хотелось, сердце ныло, как перед большой бедой. «И что же она не едет? – думала я про Любу. – Неужели там рожать собралась? Хоть бы письмо написала».

Пришла я за ребятами в садик, в обеих группах воспитательницы предупредили: «Дети сильно кашляют – дома лечите». Что делать? Я и сама знаю, что они кашляют уже не первый день, дома у нас холодно, но, чтобы купить лекарство, нужны деньги.

Я опять оставила дома ребятишек одних и побежала к Черных.

Дуся, поддерживая одной рукой живот, другой схватилась за поясницу:

– Ой! Маня, как хорошо, что ты пришла! Я уже посылала Женьку, да тебя дома не было. Не сходишь ли ты с Женькой на реку, бельё выполоскать надо, настирала вот много, а спину пересекло, никак не разогнусь?

– Дуся, я одна выполощу! Пусть Женя лучше с ребятами посидит, темно скоро, как бы свет не отключили.

– Ну ладно! Санки наши под крышей.

Женька побежала к нам. Я надела рукавицы, погрузила тяжеленную корзину с бельём на санки и потащилась на реку.

– Раз я делаю для людей, надо сделать как можно лучше, – думала я, вспоминая наказы моей матери: «Себе делай как хочешь, а если для людей – старайся, в дело всю душу вкладывай, чтобы тебя не хаяли».

Руки страшно мёрзли. Оттирала бельё изо всей силы и полоскала снова, выворачивая каждую вещь. Хорошо то, что у проруби я одна – вода чистая. Но кто мне поможет корзину с бельём из-под берега вытащить? Вот уже который раз я пытаюсь выкарабкаться, но обледеневшие подошвы кирзовых сапог съезжают, санки с неумолимой силой тянут вниз. Надев через плечо верёвку, я царапаю лед, обдирая руки, снова сползаю к проруби… Слышу, где-то близко залаяла собачонка, так и есть, за водой идёт женщина. Я её прошу, умоляю помочь. Женщина, поставив у проруби вёдра, помогает мне, и мы вдвоём вытаскиваем санки. Бельё в корзине смёрзлось. Затащить корзину домой мне помог Михаил Иванович. Я пообещала утром отжать бельё и развесить во дворе. За работу я получила авансом три рубля.

Ранним утром пошла к Дусе, чтобы закончить свою работу. Развесила бельё, принесла воды.

Дуся, поблагодарив меня, сказала:

– А ты нам носи воду каждый день, мы тебе платить будем.

Я сразу согласилась. Всё же хоть какие-то да деньги на хлеб. На занятия я твёрдо решила больше не ходить, а это значит, что у меня будет свободное время, чтобы носить воду. Обрадовавшись дополнительному заработку, я, счастливая, побежала домой.

Хозяева были на работе, и я, закончив дела по дому, присела отдохнуть, в руки мне попала сильно потрёпанная книга Михаила Шолохова «Тихий Дон», и я незаметно для себя полностью погрузилась в чтение.

Я сидела, замерев, проглатывая главу за главой, и вдруг мне явственно послышались шаги в комнате у хозяев. Кто же там ходит? Сами они на работе, ребята в школе. Я осторожно вышла в коридор и прислушалась, шаги повторились. Я приоткрыла дверь. Боже мой! Нинка роется в ящике стола у Ольги Михайловны. Оглянулась, увидела меня, смутилась на миг.

Но тут же как ни в чём не бывало:

– Ты знаешь, где пластинки у них лежат?

– Нет, не знаю, – ответила я, – и никогда не захожу без хозяев!

– Подумаешь! – фыркнула она, зло посмотрев на меня.

«Сказать хозяевам? – думала я. – Или уж не говорить? Ведь Ольга Михайловна её уважает, она медсестра, а я кто? Ладно уж, промолчу, – решила я».

Вечером Иван Иванович был чем-то раздражён и накричал на меня:

– Как вам не стыдно! Ведь всё же врач тут живёт! Зайдёт кто! А пол-то в кухне?! Ещё девушки называетесь!

– А я-то при чём? – попыталась оправдаться я, от обиды на глазах выступили слёзы. – Это к Нинке гости ходят, а она сроду не моет.

– Вынеси вон ведро из-под умывальника, – уже миролюбиво сказал он, – ведро течёт, весь пол сгноили.

Утром, когда хозяева пошли на работу, двери квартиры закрыли на замок.

В этот день Иван Иванович пришёл домой значительно раньше и, застав у квартирантки подруг, выгнал их, а квартирантке сказал:

– Нина, ищи квартиру и съезжай!

– Почему это? – удивлённо спросила она.

– Да вот по тому по самому, что нечиста ты на руку! У нас уже много кое-чего потерялось, так, пустяк, но ведь и большое воровство с мелочи начинается.

– Позвольте, я ведь не одна живу, – без тени смущения сказала Нина, – у вас же есть ещё квартиранты. Почему вы на меня думаете?

– Слушай, не тебе меня учить! Я ведь старый воробей, в судейской коллегии давно работаю, повидал всяких. Я насквозь людей вижу, кто на что способен. Так что без разговоров, пока я тебя на улицу не вышвырнул. Ишь ты! Да ещё и грязнуля, каких свет не видывал, вон пол-то саженный!

На следующий день у наших ворот со скрипом остановилась машина-полуторка. Сияющая Нинка с красавцем лейтенантом забрали все пожитки, он нёс чемодан, узел с одеждой, а она – гитару. Нинка зло взглянула на меня уничтожающим взглядом, презрительно усмехнулась, и они вышли, хлопнув дверью. На железной кровати остался лежать свёрнутый старый матрац.

Я взглянула в окно. Лейтенант, бросив в кузов пожитки, посадил в кабину свою спутницу, сел, обнял её за плечи, и они поехали.

Ольга Михайловна пришла с работы первая:

– Ну! Съехала наша квартирантка. Ой, и подушку увезла! Ведь подушка-то наша была. Ну да уж леший с ней. Ты, Маня, уж ничего не говори Ивану Ивановичу.