Мария - Мария Панфиловна Сосновских

Не прошло и получаса, как «шефам» надоело играть с конем, который совершенно не обращал внимания на галдящих вокруг него сорванцов.

Назавтра какой-то пожилой мужик – не знаю, кто он, должно быть, приходил к Михаилу Ивановичу, – почему-то заинтересовался мной и лошадью. Подошёл и спрашивает:

– И давно ты конюшишь?

– Второй день! – радостно ответила я.

– А ты в тюрьме не сидела?

– Нет, что вы? К чему это? – от испуга моё настроение мгновенно испортилось.

– Дак вот, посидишь! Если не откажешься. Эта кляча не сегодня-завтра сдохнет, и тебя посадят. Вот поверь, тебе отвечать придётся, – сказав это, мужик молча развернулся и вышел со двора.

Я стояла, потеряв дар речи, во всех красках представляя, как меня ведут в наручниках на суд. «Ведь и вправду конь может вот-вот околеть, – подумала я, вытирая выступившую от страха испарину».

После этого короткого разговора с неизвестным прохожим я принялась убеждать Ольгу Михайловну, что в тесном сарае лошади холодно и без конюшни ей никак нельзя. Когда животное стоит в тепле, то и корму нужно меньше.

Заведующая прислушалась к моим словам, приняла на работу конюха, а клячу выдворила обратно в конюшню.

Новый год

Проснувшись задолго до восхода солнца, я, стараясь не разбудить детей, собралась на работу. На улице свежий морозный воздух прогнал остатки сонного настроения, и я бодро выскочила за ворота, где нос к носу столкнулась с толстым мужчиной в военной форме и вещмешком за спиной.

– Здравствуйте, девушка! Вы живёте в этом доме? – спросил военный высоким, чуть хрипловатым голосом.

– Да, – вглядевшись внимательно в лицо собеседника, я поняла, что передо мной крупная, высокого роста женщина.

– А Ольга Михайловна дома?

– Проходите, – я открыла пошире калитку.

Гостья зашла во двор и направилась, грузно продавливая скрипучий снег, к крыльцу. Я с интересом посмотрела ей вслед и поспешила на работу.

Вечером Люба сообщила мне новость:

– Любовь Израилевна приехала, беременная, с фронта. Должно быть, тут жить пока будет.

Внимательно выслушав Любу, я пошла на кухню за вёдрами.

Ольга Михайловна с гостьей стояли у стола и разговаривали:

– Располагайся вверху, можно для тебя освободить маленькую комнату.

– Нет, Ольга Михайловна, неудобно, у тебя же сыновья большие. Я уж на кухне обоснуюсь. Зачем вас стеснять? Может, и Иван Иванович скоро приедет.

Без шинели и сапог гостья мне показалась безобразной и неуклюжей. Гимнастёрка под ремень, ужасно широкий зад, покатые плечи и большой живот. Военная форма сидела на ней, как на корове черкесское седло. Она была типичной еврейкой с большим повислым носом, втянутым ртом и далеко выступающим тяжёлым подбородком. «Ну и красавица!» – подумала я и пошла на реку за водой.

К моему приходу Любовь Израилевна сняла военную форму, облачилась в цветастый красный халатик, который был немного ей мал, и стала походить на обыкновенную, ничем непримечательную женщину.

Нрава она была весёлого, то и дело смеялась, шутила:

– Вот и отвоевалась я, брюхо, правда, нажила. Ну и что, подумаешь, кому какое дело? Замуж я ни за кого не собираюсь. Рожу, буду воспитывать и жить.

Человеком она была очень общительным – сразу со всеми в доме перезнакомилась и в первые же дни побывала у всех в гостях.

Новый год, благодаря доброжелательному характеру новой квартирантки, мы встретили в кругу соседей. На кухне затопили печь, поставили варить чугунок картошки, наготовили два самовара кипятка, собрали кто что мог к чаю.

– Ой, сколько у меня сегодня гостей! – искренне радовалась Любовь Израилевна. – Как много народу! А за компанию, говорят, и жид задавился! Но я хотя и жидовка, но давиться погожу!

Она знала неистощимое множество анекдотов про евреев и с большим удовольствием, будто настоящая артистка, рассказывала их.

Сверху принесли патефон. Единственный в доме мужчина, Михаил Иванович, в нашу компанию не пошёл, извинился и сказал, что у него срочный заказ, да и неудобно одному мужчине быть в женской компании. Так мы и праздновали одни: женщины да ребятишки.

Дети жались к печи, голодными глазами посматривая то на картошку, то на вазочку с жёлтым сырым сахарным песком, то на тонкие чёрные ломтики хлеба. Наконец, вскипели самовары и сварилась картошка. Все поспешили к столу.

– Девчата, а у меня бутылка шампанского есть! Осталась в память от доброго мирного времени, – с улыбкой произнесла Ольга Михайловна.

– Пусть хранится до дня Победы! – твёрдо сказала Любовь Израилевна. – А пока просто кипяточку попьём.

– Тогда за Победу, девчата! – мы встали и дружно чокнулись чайными кружками.

После застолья Ольга Михайловна отправила сыновей наверх – учить уроки. Женька же уверяла, что у неё все домашние задания сделаны, и не хотела уходить, потому что начиналась самая интересная часть нашего вечера – ворожба.

– Товарищи женщины! – обратилась ко всем Любовь Израилевна. – Кто из вас венчан в церкви? Я-то хоть сама и проверчена, да не обвенчана!

– Я, – несмело ответила Нюра.

– Хорошо! Кольцо обручальное есть?

– Есть!

– Давайте золы и чистый стакан с водой, да чайное блюдце, будем ворожить.

Живо принесли на блюдце золы.

– Нюра, бросай в стакан кольцо! С тебя и начнём. Загадывай…

– Про мужа?

– Ясно, про кого же ещё? Когда в обручальное кольцо смотрят, гадают только о мужьях! – Любовь Израилевна стала пристально рассматривать кольцо в стакане. – Вижу! Жив-здоров! Вы скоро увидитесь. Смотри сама, вот он, ну прямо как на фотографии.

Нюра смотрела-смотрела:

– Вроде вижу, вроде нет! Какое-то пятно, если уж очень долго смотреть и думать, то может и…

– Да ты что?! Правда, что ли, не видишь? Смотри внимательно! Вон он! Он же у тебя блондин? Раз показался, значит, скоро увидитесь.

Потом ворожила Люба про Михаила Власовича. Любовь Израилевна перетряхнула золу, долго внимательно смотрела и потом спросила:

– А он вам пишет?

– Последнее письмо от него получила в самом начале войны, – тусклым голосом ответила Люба.

– Вижу что-то, но всё как-то неясно, неопределённо… Ждите, надейтесь, ведь на войне всякое бывает. Может, он теперь в таком месте находится, что и писать-то нельзя.

Потом ещё много и долго ворожили кто как мог и умел: на картах, по руке, выливали в воду растопленный воск, жгли на подносе бумагу и смотрели на тень. Даже мне наворожили знакомство с кавалером. Любовь Израилевна старалась изо всех сил развеселить нас, чтобы мы хотя бы на миг забыли ужасы военного времени.

Наступила полночь. Включили репродуктор[191]. По комнате разнеслись шипение, треск и, наконец, послышались слова: «Дорогие товарищи! Граждане Советского Союза! Рабочие и работницы! Колхозники и колхозницы! Советская интеллигенция! Бойцы, командиры и политработники Красной Армии и Военно-Морского Флота!