Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Она вернулась к столу поставить стакан воды, достала орешек макадамия из банки, села, и на ее лице обнажилось выражение, на котором, не зная о своей заметности, вдруг отразилось время, — выражание, которое сама Агнес никогда не встречала в зеркале. Тут зазвонил телефон.

— Да? прошептала она, и затем, найдя голос, — Впустите.

Отто оставлял ей посмотреть экземпляр своей пьесы (один из четырех, сделанных по пугающим расценкам у стенографиста, их он носил в соразмерно дорогом дипломате из свиной кожи). Зайдя под конец этого дня, он слышал ее голос уже за несколько кабинетов, отдающийся от темно-зеленых стен, рикошетящий от белых гипсовых подобий тропических растений — на самом деле ламп отраженного освещения, — летящий от одной безразличной современной поверхности к другой, скользящий по кромкам других звуков в попытке сбежать через щели жалюзи, кувыркающийся по нелепым склонам шляпок других женщин, которые кишели в этом пространстве и сами отскакивали среди телефонов. Вся эта сцена, на ворсистом темно-зеленом ковре, смотрелась гротескной пародией на ранние карикатуры на природу, при поддержке теней Короля-Солнце, где переодетые в паст ушек женщины утомленной французской утонченности отрабатывали усталые грехи в новых шелках на коврах искусственной травы.

— Simpotiсо[114], доносил этот голос, — Я говорю, они такие simpotico… что? Гарри? О боже нет, уже много месяцев, он все еще в Голливуде, там экранизируют его роман… да, его немного подправили. Что?., да, гомосексуала — на негра, а еврея — на инвалида. Чувствительные меньшинства… Конечно я интересуюсь политикой… Только не утомляй, меня нисколько не волнует, что Гарри понаписал обо мне в своей мерзкой книжице, но вот назвать меня Серафиной… Нет, конечно мне не нужны деньги, я сужусь с ним только потому, что деньги — единственный язык, который он понимает…

— Она страшно занята, сказала Отто одна из шляпок. — Она говорит по телефону, и у нее уже кто-то есть. Вам назначено?

Через несколько минут, пока Отто чуть не поджег свою перевязь, пытаясь закурить, появилась Агнес Дей с безупречным парнем перед ней, говоря ему, — Но ты же не будешь затягивать? Третья книга Бастера Брауна выйдет уже осенью, а ему всего двадцать три.

— Бастеру — двадцать три! Агнес, ему не меньше двадцати восьми. И серьезно, как он может заявлять, будто пишет о разврате, если там я ему сам рассказывал о Леде и лебеде — и знаешь, что он ответил? Люди не могут сношаться с птицами, глупыш… Серьезно, он очень нехороший мальчик. Придешь сегодня вечером на карнавал? Я скажу, кем буду, иначе ты никогда меня не узнаешь, Клеопатра!..

Отто последовал за ней в кабинет, после ее нелюбопытной улыбки и взгляда — не на него, а на его блекнущий загар. Ее же насыщенно блистал. — Итак… она помедлила за своим столом, — Вы по поводу? Вы…

— «Тщета времени», моя пьеса, меня зовут…

— Ах да. Присядешь? Она нашла ее — под чем-то, — и села, глядя на рукопись в долгом молчании. Когда он прочистил горло, чтобы заговорить, она сказала, — Ну, мне очень понравилось… словно обозначая, что больше — никому. — Но мы ее обсудили… — Похоже, и правда никому. — Не то чтобы пьеса плохая, у тебя зоркий глаз на драматические ситуации, есть очень чуткие наблюдения. Но… возможно, тема слегка амбициозна для человека твоего возраста? Когда действительно все это проживешь… прочувствуешь на себе… это уже не так животрепещуще, понимаешь. Если внимательно приглядеться к пьесам и романам, которые сейчас успешны… Зазвонил белый телефон. — Да, понедельник? в районе шести? Только напитки, да, я хочу с тобой это обсудить. Он только что ушел, сказал, у него будет для тебя копия через две-три не дели, и, если честно, по-моему, это стоит десяти тысяч даже на рекламу до издания — все-таки он ровно того типа, что мы сделали популярным. Я?., нет, сама еще не читала.

Во время разговора она вывернулась вперед, глядя мимо Отто, перекосив губы под сигарету, которую он предложил из засады за стрелицией. Но не успел он ее зажечь, как она повесила трубку и сама протянула ему пламенеющую серебристую машинку. — Нужно сказать и еще об одном, продолжила она, откидываясь на спинку кресла. — Отдельные места нам всем показались знакомыми, даже не знаю, как сказать… она закашлялась, посмотрела на сигарету, потушила. — Нет, я не хочу сказать, будто ты ее украл, вовсе нет, но такое ощущение… некоторые реплики были знакомы… Зазвонил телефон. — Спасибо, что позволил ознакомиться, сказала она, уже поднимая трубку, затем опустила глаза до пустоты, оставшейся, когда он поднялся. — Конечно я не потеряла твой ключ дорогуша, от твоего сундука?., но ты же говорил, мне нельзя его тебе отдавать… Она улыбнулась в пустоту. — О, на сегодняшней вечеринке?.. Она подняла взгляд, заговорила мимо трубки, — Но вы же принесете нам еще что-нибудь свое, да?.. Ее голос следовал за ним, за калитку, через зеленый лужок средь пастушек, жестикулирующих своими телефонными посохами, по садовой тропинке.

Одна миновала его с письмом в кабинет, откуда он только что вышел, письмом мгновение спустя дрожащим, открытым в руке Агнес Дей. Оно было из министерства войны{167} — извещало, что тело ее брата найдено и опознано. Нужно ли оно ей? Пожалуйста, выделите да или нет.

— Дорогая, что-то случилось?

— Пожалуйста… просто…

— Что?..

— Оставьте меня… ненадолго. Потом тихий шорох письма, дрожащего в руке, пробудил ее от оцепенения, пронизавшего все до единой чувствительные части ее тела. — Не так жестоко, пробормотала она, — но… как они могут быть такими тупыми?.. Потом она отпустила бумагу и резко развернула кресло к окну, отрицая знакомую комнату, фотографию на столе, увидела, как утирает глаза. Утерла; и сидела, уставившись через стекло.

Выделите да или нет.

Хотя через двор она бы не услышала, было видно, что стоматолог кричит. Она разглядела девушку лет двадцати. Потом Агнес Дей придвинулась. Встала и подошла к окну, и уставилась. Он ее ударил. Он ударил девушку, и ударил опять. У него был бритвенный ремень, и он сек ее руки, защищающие грудь. Рука Агнес Дей тряслась от волнения, когда она повернулась и подняла белую трубку, второй рукой открыв справочник, чтобы сказать, — Наберите Спринг семь три ноль сто… Алло? Да, хочу сообщить о злоумышленной жестокости. Или садизме. Да, садизме. Что? Конечно, меня зовут Агнес Дей…

Все это время она не сводила глаз со стрелиции; и все это время в ее разуме повторялись слова предыдущего разговора. — Очаровательные цветы, это на Рождество?

(— Да Агнес но я их прислал потому что знал что они тебя посмешат,