Распознавания - Уильям Томас Гэддис

мелкими острыми язычками огня, что глодают и опадают, смакуя уголки, и потом расточаются, сметенные ветром ужаса от обнажения своего «я», от потери совокупности злобностей, составляющих личность, в пламени, никогда не доходящем до полного ревущего крещендо, но прожигающем жизнь, как пожар в траве, в мире времени, которое говорят часы.

Каждый тик, синхронизированный, отрывает кусочек управляемой ими жизни, кружащиеся стрелки отражаются в тех глазах, что наблюдают за их повторами с тревогой, стягивающей все лицо к безднам со зрачками и наконец оставляющей там морщины, эти неуверенные штрихи, вплетенные в плоть, в ткань тревоги, круглые желе с двумя перепонками и темным центром, не отражающие ничего. Остается лишь эта ткань, ввитая в узор каббалы, имеющей начало и конец, с научной злобой во внимании к деталям, в узор тысячи вещей, что не должны были произойти, а произошли; мириады злых событий, что должны были произойти, а не произошли: ожидаемые, несбывшиеся, пока жизнь не живется в осколках, бессвязных до смерти, и не встают наручные часы.

Ручка задрожала над бумагой, добавила inac к comatulid, а потом аккуратно вычеркнула этот свободный суффикс; а потом вплела comatulid в узел черных чернил, пока двигалась к миру не от мира того, куда ее уносила игла{171}. Это была неограниченная, невыносимая, бесконечно продленная, бесконечно делимая бездна, где Эсме плавала в оргазме, воспаряя в огромность прочь от задыхающегося унижения той позы, которую она разделяла; мир музыки столь глубоко осознанной, что не существует ничего, кроме музыки; это был мир, где запрещено временное проживание, как подтвердит агония воспоминания: «Стрела любви», что ранит, но не убивает; хворь, на которую жалуются, но ценят превыше любой радости или мирского добра; «нежное прижигание», «украденное сердце», «измученное знание», «изнасилование любви»: в Провансале — conoscenza[115]. Так святая Тереза, quadrupedis, «умирала от неспособности умереть»{172}.

Чему дьявол обучил Герберта, архиепископа Равенны, в обмен на душу, которую Герберт променял, чтобы узнать все и стать папой римским? Дьявол обучил его алгебре и часовому делу — для мира, где нет пространства, только расстояния; нет времени, только минуты и часы; где все сочтено и даже Христос поклонился с ограниченной заботой, когда вручил святым Елизавете Матильде Бриджет письменный отчет о полученных им пинках, ударах и ранах, насчитывая переломов черепа — 100, капель крови — 38 450 (хотя впоследствии другая девушка получила от своего ангела-хранителя письмо, приводящее число в 3 000 800 капель). Мир, где званий Девы насчитывается 305; и сэр Артур Эддингтон решает, что электрон не подчиняется научным законам. Космос сэра Джеймса Джинса, где правит божество, чей символ есть квадратный корень из минус единицы, где в закрытых комнатах спорят, достаточен ли вес распятого для удушения, а ирландский математик сэр Уильям Роуэн Гамильтон вычисляет, что при вознесении Иисус, двигаясь в космосе с умеренной скоростью, еще не достиг и ближайшей из неподвижных звезд.

Когда дьявол явился Герберту — забрать его душу, — тот воспротивился; и пропал в двузубце пламени.

Точка слежения ручки сдвинулась по бумаге — и все пропало, Эсме все потеряла и лежала, измученная, изнуренная от этого возвращения своего временного «я». И все же на краю пропасти, куда она не могла упасть, Эсме трепетала от предвкушения звука, что вмешается в реальность, в страхе ожидая сигнала, что отзовется с этого края. В тишине ожидания она вернула себя; медленно отступила назад; в тишине заговорила с собой; в неподвижности двигалась наигранно, словно за ней следят, ей вдруг стало нужно, чтобы на нее смотрели, чтобы рядом находилось другое сознание, знающее о ней, сдерживающее ее, способное заверить Эсме в ее же существовании. Никого не было. Даже собственный голос прозвучал с бестелесным ощущением, напугав ее. Она снова тихо сидела с ручкой над бумагой, ввергнутая в отчаяние, и ее лицо не выражало ничего, кроме пустого недопонимания одиночества.

На другой стороне вентиляционного колодца от ее закрытого окна женщина гладила на доске. Рядом с ней ненадолго остановился мужчина в нижнем белье, что-то бесшумно сказал и пропал. Потом, не меняя выражения лица, Эсме уже плакала и отвернулась от окна, где наблюдала за соседями без их ведома. На странице она написала:

В известью белёный дом

Оперный стул был привезен

У стены он там стоял,

Маскарадуя на бал.

экзерсис столь же важный, как и церемонии, которые исполнялись по требованию народа во время папских интердиктов в средневековой Церкви, когда служить мессу запрещалось, но «братья звонили в колокола и играли на органе в хорах; и тогда граждане в нефе были вполне довольны от уверенности, что мессу служат за алтарем»{173}.

Эсме написала с сожалением, надувшись,

Твое имя произносится в далеком месте

Кем-то одиноким в комнате

Ты его не слышишь

но все выдохлось. А чудо пресуществления? лишь проблеск; и остался лишь аромат его смерти, божественный аромат, как от лилий, выросших из тела святого Николая Толентинского после того, как он упрекнул скорбящих братьев, которые принесли ему блюдо из горлиц к потному смертному одру, и мановением руки вернул птицам оперение и отправил восвояси из окна своей кельи; лишь аромат лилий, гниющих в банке из-под фруктов рядом с Эсме.

Она зажгла спиртовку, посидела недолго рядом, после чего нашла чайную ложку, чтобы разжижить дозу героина, глядя на пламя, на лилии за ним. — Если я не настоящая для него, сказала она вслух, уставившись на мертвые лилии, — тогда где я настоящая? И сборник Стивенсона, который она положила открытым на стопку книг у спиртовки, грозил загореться. Она сняла его и в нем перечитала, снова, «Ты мужчина, и ты человек умный, а я перед тобой всего лишь дитя. Не сердись за то, что я тебя учу, я, знающая так же мало, как деревья наших гор. Но те, кто многое изучает, скользят лишь по поверхности знания, они схватывают законы, постигают величие замысла, но не видят трагической сути повседневности. Только тот, кто, как я, живет со злом бок о бок, помнит о нем, знает о нем и умеет сострадать…»

тук тук тук раздалось от двери, с безжалостной точностью возврата во время с его последовательностью прискорбных мгновений. Губы Эсме поджались.

— Кто там? окликнула она.

— Чеби.

— Господи боже чего ты свет не включишь? спросил он, когда она его впустила. Прошел мимо нее к шнурку лампы.

— Потому что я одна, сказала