Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Вечеринка была изрядная. Должно быть, человек четыреста.

Они вошли, когда на сцене красота в белом вечернем платье без бретелек допела песню под названием «Я кусочек кожи»{177}, после чего начался стриптиз в двух частях. Первым исполнителем была слишком очевидная женщина, раздобревшая. Оно ковыляло в свете прожекторов, колыхало огромным простором крупа без мышц и болтало исполинским бюстом перед публикой, глумящейся в смехе, а потом укатилось со сцены в жутком бултыхании плоти. Затем явилось высокое очарование, поклонилось под оглушительные аплодисменты и с идеальным вкусом выскальзывало из одежды предмет за предметом, обнажая изящные руки (безволосые, но чуточку мускулистые) с длинными обнимающими движениями светлых волос, льнущих к талии, змеиными ласками, поднимающимися по корсету в блестках. Эд Фисли, ворчавший с вирильным отвращением из-за первой, это выступление смотрел с удивленным удовольствием, пока в финале корсетом не размахивали в воздухе, оставив грудь необитаемой, оставив Фисли наклонившимся вперед в пораженном возмущении, оставив сцену под бурные аплодисменты.

— Ты правда девушка? — спрашивал бронзино в бархате у Эсме, с недоверием постукивая кулаком по ее маленькой груди. Она рассмеялась, а Отто отвернулся, чтобы потрясти своей перевязью; как Инфессура, писавший о папском дворе Сикста VI «puerorum amator et sodomita fui»[116], он заказал выпить.

На самом деле у этого праздника была религиозная аура — религиозная в смысле преклонения божеству, восхищения им, восхваления, пока религию не спутали с системами этики и нравственности, сделав ее тяжким недугом для того самого, что она некогда превозносила. Не менее праздничные — эти чертоги, — чем дионисийские процессии, где греческие парни, одетые в женщин, несли по улицам ифифаллы, под ликование всех присутствующих полов, а присутствовали все; славная эпоха алтаря Геркулеса в Косе, где жрецы облачались в женские платья; алтаря Венеры на Кипре, где мужчины в женской одежде мгновенно отличали женщин, поскольку те носили мужское: золотой день дефлорированной лингамом невесты, оседлавшей статую Приапа, чтобы подарить девство богу, который, как все боги — даже вплоть до христианского, практиковавшего то же с Марией в обличье Святого Духа, — имел jus primae noctis[117], безо всяких отговорок. И немало молодых невест прижимались спиной к лику Приапа и оставляли там свои цветы. И сейчас голос произнес, — Тогда поехали в Вену, там объявили, что дрэгам можно ходить по улицам, если не оскорбляешь общественную нравственность! Разве не умиление? На что темноволосый человек в вечернем платье из зеленого муара сказал, — Я не раз одевался священником, только чтобы никто не возмущался из-за того, что я в юбке. В штанах я иногда просто не могу дышать.

Как и священники на протяжении веков, в юбках для уважительного подражания андрогинным божествам, правившим до того, как люди начали поклоняться Баалу в форме столба, до того, как Осирис обзавелся эрекцией, до того, как мужчины, считавшие женщин в юбках автоплодоносными, познали свою роль в размножении. Когда же они совершили это открытие, солнце сменило луну в роли всемогущего, а в Рим пришли луперкалии, голых женщин кнутами гнали по улицам вокруг холма Палатин, а крест стал столь знаменательным символом мужской триады, что его переняло немало религий, столь известным, что, когда над ошеломленной империей восторжествовала новая религия, возвеличивавшая мужчину-импотента и бесплодную женщину, первые отцы Церкви в юбках запретили его носить.

И вот даже сейчас, под пальмой с серебристыми вайями в кадке, юнец во время торжественного признания держал другого юнца за ту часть, куда первые евреи клали руки, давая клятвы, ибо оно символизировало Яхве.

Эд Фисли держал руку на гладком шоколадном плече, что поднималось из лавандового вечернего платья из органди, в не самом освещенном укрытии колонны.

Были и женщины. Вот за большим столом у танцпола одна, с широкими подогнанными плечами, плоскими лацканами, коротко постриженными волосами и тяжелыми руками (она весьма напоминала Джорджа Вашингтона без парика, тех времен, когда он женился на Марте Дэндридж (Кертис) из-за денег), недавно влипнувшая в неприятности, говорил кто-то, из-за похищения морского котика с непристойным умыслом. Она не разговаривала с мужчиной уже шестнадцать лет. Где-то затонувшим в детстве осталось имя маленькой девочки, когда-то принадлежавшее ей. Теперь его знали только ее банкиры. Друзья звали ее Попай. Сейчас она говорила изощренно напомаженному существу, кого тысячи знали как героя сцены, экрана и радио, — Я бы хотела быть маленьким мальчиком, чтобы потанцевать с тобой. Их перебила Большая Анна в вечернем костюме. — Вы не видели Агнес? спросил Швед. — Батюшки у нее ключ от моего сундука, а в нем попросту все. Самое что ни на есть дивное платье, которое Жак Грифф сделал мне специально для сегодняшнего вечера, а мне пришлось прийти в этом дурацком смокинге, попросту все принимают меня за женщину…

Рядом с ними стоял второй исполнитель стриптиза, уже в серебристом ламе. — Руди! сказал Швед, — твой танец был мучительным.

— Чувствую себя просто премерзко, сказал Руди. — Весь вечер бросает в жар. Что за божественный парфюм. Вы не видели мою книгу?

— Это всего лишь «Мой грех», мне одолжила Агнес. Это твоя книга? Руди потянулся за ней. — Но зачем ты читаешь Тертуллиана?

— Для работы, конечно. Я придумываю спортивные костюмы для ордена монашек, и очень дорогой друг мне сказал, что их уши попросту обязательно прикрыть. Он одолжил мне эту книгу, сказал Руди, приласкав Тертуллиана. — De Virginibus Velandis[118], о покрове девственниц. Вэл сегодня рассказывал мне божественно абсурдные истории. Знаешь, зачем монашкам прикрывать уши? Господи, да чтобы не зачать! Так понесла Дева — Логос вошел в ее уши. Понятия не имею, что такое логос, но, похоже, ничего хорошего, правда же. Вэл цитировал Вергилия и самых разных покойников. Что там, они все верили, что так зачинают самые разные животные. Думали, что кобылы несут от ветра. И поэтому мне надо это прочитать, чтобы понимать, зачем я вообще прикрываю им уши, потому что злые ангелы ждут не дождутся, чтобы учинить с ними всякое. Можете себе представить — зачать на корте для бадминтона? — Совершенно небесно, сказал Большая Анна. — Но что у тебя за парфюм?

— Не могу сказать. Его производит мой очень дорогой друг. Fuisse deam, как он его называет. Богиня скрылась, но о ней вещал тонкий ее аромат, сказал Руди, вальсируя к танцполу.

— Я бы предпочел французский, пробормотал Большая Анна, сердито провожая взглядом серебристое ламе Руди. — Да где же Агнес, сказал