Распознавания - Уильям Томас Гэддис

укрытого зонтиком из птиц, что он призвал парить над ним. не отставая ни на шаг, она бы оценила такую находчивость без всякого кощунственного любопытства, а то еще бы и не подумала рассказать об увиденном ни одной живой душе. Зато самолет! Встреть она святого Петра Алькантрийского, святого Петра Ноласко, святого Педро Гонсалеса, идущих, как у них заведено, по морским волнам, — то что же, и в тех моционах больше смысла, чем в полосе какодемонического сумасбродства, раскалывающего самый небесный купол.

Стэнли вдруг сдвинулся, сел, словно вырываясь из-под чар. Застыл, оцепенев на краю кровати, стискивая зубы, словно присмиряя деятельность разума, которую никак не мог расшевелить днем, когда пытался работать. Как Бах достиг всего, чего достиг? И Палестрина? а пьесы Андреа и Джованни Габриэлей? а органные концерты Корелли? Вот кем он восхищался превыше всего в этой жизни — за то, что они коснулись происхождения замысла и все распознали. И как? музыкой, написанной для Церкви. Написанной не с одержимостью авторским правом на уме; написанной не для исполнения мужчинами в поношенных смокингах, пения девушками в блестках, тяжб из-за гонораров и прав на радио, прав на запись, прав профсоюзов; написанных не для звучания из подключенной к стене пластмассовой коробки размером с череп как фона для соблазнов и комиксов, для споров из-за автомобилей, характера, размера рубашек, коктейлей, для тра-ля-ля одинокой девушки, стирающей пояс-корсет; написанной не для чередования с рекомендациями лекарств от головной боли и расстройства желудка, моющих средств, масла для волос… О Боже! dove sei Fenestrula?[120]

И все-таки он не встал, а сидел, уставившись на тусклые очертания репродукции собора. Под ней стоял стол, где он работал, картонная учебная клавиатура посередине, с обоих концов приваленная неровными стопками бумаги, одна — под керамическим осколком, вторая — под Liber Usualis[121], раскрытом на Missae pro Defunctis[122], его собственных каракулях, втиснутых на полях у величественных слов между станами, — Quântus trémor est futurus, Quando judex est venturus…[123] И одна страница была заложена растрепанным клочком из блокнота. То был Misereris omnium[124] на клочке — выписано это стихотворение Микеланджело, а рядом — ломаная попытка перевода Стэнли:

О Dio. о Dio, о Dio,

Chi m a tolro a me sresso

О Боже, о Боже. о Боже,

Кто похитил меня у меня у меня меня

Ch'a me fusse più presso

О più di me poressi,

Кто был ближайшим (ближе всех) ко мне

И мог больше меня

Больше для меня

che poss’ io? О Dio, о Dio, о Dio.

Чем могу я?[125]

Уголком глаза он заметил точки грязи на полу и по привычке протянул к ним руку и махнул, чтобы узнать, двигаются ли они по своей воле. Зуб ныл; и, когда Стэнли лег обратно, ему снова вспомнилась мать, кому он посвятил бы свое произведение, когда закончит. Он посмотрел на наручные часы, выключил свет и, закрыв глаза, объял видение антифонических духовых Джованни Габриэли, изливающихся из двух церковных хоров в соборе святого Марка, чтобы встретиться над головами собравшихся внизу.

Его произведение, вечно незавершенное, было словно заказ от средневекового князя — князя, который приказал возвести себе гробницу, а потом беспрестанно засыпал творца чередой каминов и дверных проемов, сором сей жизни, покуда гробница стояла незаконченной. Так и Стэнли работал над этим огромным музыкальным трудом, когда мог, возводя гробницу, которой, знал Стэнли, его труд и станет, ведь любое созданное произведение искусства — гробница своего создателя: а значит, он не мог бросать его как попало, видя со всех сторон недоделанную работу. Произведение необходимо довести до полнейшего совершенства, насколько Стэнли дано его понять, каждая нота и каждый такт, каждый переход и темп в музыкальном рисунке над собой, против себя и в себе должны были стать неуязвимыми для времени: акт в «Божественной комедии»; звукопись в «Реквиеме»; закаленные против времени, как старые мастера готовили свои полотна и свои пигменты, чтобы, когда их призовут, их труд по-прежнему хранил уловленное совершенство. Не то что творилось вокруг Стэнли сейчас: пиши, когда полотно растянуто и замазано свинцовыми белилами, а то и вовсе не подготовлено, слова — на бумагу, мерцающие изображения — на целлулоид, не думая ни о чем, кроме следующего слова, и изображения, и мазка. (Стэнли трудился на макулатурной бумаге, которую линовал сам, и на задних сторонах конвертов, старых писем или старых партитур, которые он стирал. Стопку новой бумаги он приберегал для финальной композиции.)

К рассвету он, сна еще ни в одном глазу, лежал под трещиной на потолке, под распятием из пожелтевшей слоновой кости (тринадцатый век) над кроватью. Услышал мусоровоз, гремящий в дальнем конце улицы. Рождество так близко, опять? Вдруг он посмотрел на часы, привязанные к запястью, гнев цифр продирался через разум. Увидел Ансельма и передернулся; Эсме — и застонал: что это за порочность? Что за знание зла они разделяли? ведь разделяли же, антиподы, но в его разуме они обнимались, их образы оскверняли его любовь своим совокуплением. Он протянул руки над головой. В гробнице тоже лежат с часами? Долгая прогулка, решил он; а потом надо на службу. Почему Агнес Дей отказалась идти с ним на службу, однажды, когда они встретились; было как раз ко времени, и рядом. — Мне нужно встретиться кое с кем за коктейлем, бизнес есть бизнес дорогой, услышал он ее голос вновь. Потом ее мирские образы отодвинули в сторону его миссионерские намерения, чем больше он о ней думал.

Стэнли повернулся лицом к окну над ним, куда проник неверный свет показать все вокруг таким же, каким оно осталось в тени друг друга прошлой ночью, теперь без теней, старше, изнашиваясь по отдельности и вместе. Это окно приходилось держать летом открытым, так что прохожие могли заглядывать, тревожить его, словно трение их взглядов снашивало еще быстрее; летом открытым, так что внутрь могли что-нибудь забросить, и однажды так и случилось: дети, за игрой, кинули за батарею то, что наделала собака на тротуаре.

Легкое постукивание в дверь, словно стучавший не хотел ответа, стучал, чтобы не обнаружить внутри никого вместо кого-то. Стэнли сел на краю низкого дивана, дверная ручка медленно описала четверть круга и обратно.

— Кто это? воскликнул он. — Кто там?

— Стэнли? Женский голос: это была Анна, ее он впустил. — Так холодно, сказала она, — Прости, но можно переночевать у тебя в кресле?

— Оставайся прямо здесь, сказал он. — Ложись в кровати, Анна. Я