Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— В ванной? это всего лишь… сушится. Но ты, вдруг спросил он Валентайна, — ты не устаешь от лица в зеркалах, от которого прячешься?

— Я не прячусь. Валентайн так и не утратил улыбки. Снял пальто, положил со шляпой на кровать, где присел сам на незаправленный край и устроился поудобнее на смятом одеяле, сцепив руки на колене. — Итак, трудишься, верно? спросил он благодушно. — Работал всю ночь?

— Всю ночь, я работал всю ночь. Только что закончил.

— Что? можно посмотреть?

— Вон та, большая вот тут.

Валентайн поднялся помочь ему повернуть полотно от стены и приставить к закрытой двери. Предложил портсигар, закурил им обоим и некоторое время разглядывал картину, после чего сказал, — Брауна это не обрадует, знаешь ли. То лицо, как ты его повредил.

— Но повреждения? Это же как бы не я. Перед ним вскинулась рука. — Сама картина, композиция приняла свой вид, когда была написана. А потом повреждение, повреждению же безразлична композиция, правильно. Повреждение, понимаешь, просто… случается.

Валентайн пожал плечами. — Я-то, конечно, знаю, сказал он. — Но сомневаюсь, что знает Браун. Это сильно собьет цену.

— Цену! При чем тут…

— Святые небеса, меня-то она не заботит. Но твой работодатель довольно чутко относится к подобным вопросам, знаешь ли. После новой паузы, не отрывая взгляда от картины, Валентайн отступил, и фигура за спиной сдвинулась так же быстро, как его тень в свете голой лампочки на потолке. — Величественно, не правда ли, тихо сказал Валентайн. Он совершенно погрузился в картину и, заговорив, бормотал под нос, словно сам с собой. — Простота… так бы писал я.

После его голоса не было ни звука, и ничто не трогалось с места, чтобы стронуть его; пока его глаза не опустились к тени, полосовавшей пол рядом с ним: тогда Бэзил Валентайн резко развернулся и прочистил горло. — Да, превосходное чувство смерти, верно же, продолжил он обычным своим тоном, напористее и небрежнее одновременно. — Смерть до того, как стала вульгарной, продолжил он, пройдясь от картины по комнате, — когда немногие избранные умирали с достоинством. А остальные — те, кто уходил в землю тихо, как навоз. А? добавил он, повернувшись. Бросил сигарету в камин, закурил вторую, не предложив, и с силой выпустил слабый дым ровной струйкой. — Да, этого же ты хотел, верно, в этой картине?

— Почти…

— Почти? переспросил Валентайн. Поднял холодный блеск глаз, тем самым опустив прикованный к нему лихорадочный взгляд к полу между ними. — Почти что?

— С… сила, деликатность, нежность без…

— Слабости, да. Валентайн пнул книгу на полу у его ног. — Плиний? что, из-за его рассуждения о цветах? Да спасибо, я и сам не против, это коньяк? Он держал врученный немытый стакан, пока о него позвякивало горлышко бутылки, но все еще поглядывал на поврежденную картину. — Ты и вправду работаешь быстро, верно. Да, ван дер Гус и сам был быстрым художником, но что-то, вроде бы триптих Портинари, заняло у него добрых три года. Но все-таки тут совсем другое, верно же, ты все время знаешь, к чему движешься. Нет того ощущения, как там высказался Валери, что работу закончить нельзя? только бросить? Но здесь этой сложности нет, верно же. А? Что случилось.

— Если в один момент, ты сперва говоришь, или люди говорят Это прекрасно! а потом… когда узнают, что это не то, что им сказали, когда узнают, что эта картина написана, или скорее как раз когда узнают, что она не написана тем, кем они думали…

— Нет-нет, только не этим вечером, или не сегодня, верно? Нет, право, здесь и сейчас мы этот вопрос не разрешим. Суть… суть не в этом верно же. Привлеченный его глазами, Валентайн впервые запнулся. — А если и в этом? вся суть? И отвернулся, к поврежденной картине.

— Как ты говорил, о подписи картины? О том, что только это их и заботит, закон…

— Современные подделки, подделки современных художников быстро отмахнулся от него Валентайн, но, осмотрев комнату, обнаружил, что его взгляд притягивают только мужчина и поврежденная картина. — И берегись, сказал он, с натужной непринужденностью в голосе. — Если Браун решит, что в современных художниках денег не меньше, чем в старых мастерах, да нет, вовсе не смешно, он уже грозил тебе ван Гогом… Он начал ходить по комнате и остановился, только чтобы придвинуть к себе мыском черной туфли подробный рисунок, который взял и разглядел. Поднял его между ними и сказал, — Поразительное сходство.

— Этюд, из… последней работы.

— Да, вижу. И перевернутый, зеркала? Наоборот, как контактная печать. Точь-в-точь — и все же идеальная ложь. Листок выпал из его пальцев, и он рассмеялся. — Ты? как ты сказал, шелуха труда? Что за жалости достойная эгоистичная карьера! тебя живут, так ты сказал? то, что использует тебя, а потом сбрасывает, как шелуху, достигнув своей цели?

— Да, но если сами боги…

— Стоит ли оно…

— Своих даров назад не в силах… взять{182}, чтобы… искупить их, практикуя, понимаешь? проживая их?..

И Валентайн резко отвернулся от этих глаз обратно к поврежденной картине у двери, чтобы пробормотать, — С другой стороны думаю я бы добавил фигуру-две в нижнем левом углу, ощущение подъема в верхней части композиции приобрело бы намного больше…

— Ты?

— …и синева довольно светлая, верно же. Думаю, если бы я делал сам, то применил бы больше…

— Но ты не делал.

Бэзил Валентайн повернулся к нему медленно, какое-то время разглядывал, прежде чем заговорить. — Мой дорогой друг, произнес он наконец. — Если ты так чувствителен к любой критике, я пришел не для того, чтобы…

— Для чего ты пришел?

— Я пришел попросить об одолжении. Но если ты так болезненно чувствителен к критике, такой закрепощенный художник, что…

— Нет я, просто, слушай, критика? Сейчас это самое важное искусство, оно нам нужно больше всего. Критика — искусство, которое сегодня нам нужно больше всего. Но не, как же ты не понимаешь? не «если бы я делал сам…» Да, дисциплинированная ностальгия, дисциплинированные распознавания, а не, нет, слушай, что за одолжение? Для чего ты пришел?

Бэзил Валентайн уронил сигарету на заляпанный пол; и, когда наклонился поднять, отлетела пуговица подтяжек на спине, и он выпрямился, чувствуя, как одна половина брюк съехала, а вторая — высоко задралась, не давая двигаться толком. — Тот Патинир? сказал он. — Картина, которая висит у Брауна прямо рядом с дверью, напротив того идиотского портрета. Я хотел спросить, не мог бы ты сделать для меня ее копию. Он сунул руки в карманы, чтобы выровнять штанины, и зачастил. — Даже не идеальную, знаешь