Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Я купил для Баутса, первого Дирка Баутса, но те краски…. крапп не применялся до шестнадцатого века. А Баутс уже умер. Дирк Баутс, он… он уже умер. Погоди… послушай, ты думаешь, что-то может пойти не так?

— Не так?

— Если я расскажу им, о картинах?

— Поступай, как знаешь, пожал плечами Валентайн. — Если считаешь, что справишься сам.

— Но доказательства? даже с ними?

— А ты уверен, что они в надежном месте? Губы Валентайна поджались в тонкую улыбку.

— Ну, тогда погоди. Погоди. Если бы ты…

— Я? Если бы я тебе помог?

— Да, те фрагменты…

— Тогда приноси, если желаешь. Что-нибудь придумаем. Бэзил Валентайн надел шляпу; и его глаза, ожесточившись под черными полями, притянуло через мятое плечо от морщинистого лица к ясному лику на мольберте. Валентайн добавил, — Тогда приноси ко мне. Слышишь? Места для ошибки нет. Так он стоял, вперившись в картину на мольберте, чьи неудивленные глаза смотрели мимо него; и, наконец, бормоча, — Твоя мать, а? он с резким усилием оторвал глаза. — Stabat Mater? Не девушка, вовсе не женщина.

Он развернулся на каблуке и открыл дверь — Здесь будет странно пахнуть, после этого… священного аромата? Золотая печатка на краю открытой двери мягко блеснула в лучах голой электрической лампочки, когда в комнату влился медленный свел дня под перезвон колоколов. — Слышишь святого Бавона? Вновь голубой день. Я буду ждать. И премного благодарен за коньяк.

Такси в округе не было.

— Они знают только кровь, наших мальчиков убивают каждый час, только что упал самолет, и кто удивился, сорок один человек погиб, хотя еще есть надежда для стюардессы, она выжила, сможет рассказать полиции, потому что все это в газетах любой может прочитать…

Что именно?

Стэнли сел. Женщина напротив таращилась в его лицо — губы шевелились, пальцы перебирали четки. Он сжал зубило в кармане — впервые за годы ехал в метро, словно его одолело желание нырнуть во тьму и не выныривать, пока не доберется до дома. Он не дрожал от холода, хотя в метро было холодно. Он все еще застегивал рубашку. Что она ему воскликнула, когда он попросил ее встать на колени рядом с ним, рядом с кроватью; и потом, когда отступил через одну дверь, метнулся к другой, сбежал голым со всей одеждой в руке, в коридор, где ее голос умер, но запах духов еще преследовал его. Он подтянул узел галстука к горлу. Поезд ревел себе в свой каменный небосвод, где перед этим передним вагоном мерцали огни, и голос женщины исчез, хотя ее губы еще двигались, туманя стекло перед ними, и Стэнли понял, что ошибся поездом, ошибся направлением.

Он тревожно вскинул взгляд; словно обманулся и какой-нибудь другой пассажир, подтвердив его ошибку, доказал бы, что вообще все заплутали, ошиблись направлением. (С этим выражением лица Стэнли ходил почти всегда.) Напротив, глядя так, словно видел через грязное стекло, стоял высокий человек с прижатым к носу и губам платком. На рукаве поблескивало золото. Потом на ногу Стэнли наступила женщина неопределенного возраста и массивных колыхающихся пропорций, и ее метнуло, с величественной инерцией, на белый вертикальный поручень.

— Вот евреи так никогда не напиваются, сказал сосед Стэнли.

— Дааа? крикнула женщина, оборачиваясь к ним. Поезд приближался к станции. Стэнли встал и подошел к двери, где стоял высокий мужчина с платком у лица, теперь повернувшись к вагону. — Дааа? раскричалась женщина, мотаясь вместе со Стэнли. Обе ее руки были свободны. — Этого хочешь? Этого, значит, хочешь? Воскликнула она, хватаясь за подол своего платья, и тут же стало ясно, что другой одежды на ней нет.

Стэнли отшатнулся на высокого мужчину с платком, чьи глаза застыли в холодном голубом ужасе, он прошептал, — Боже правый!

— Вот! Подходи и бери! Подходи и бери!

Затем переполох поднялся в другом конце вагона, где растрепанный старик что-то нашел: но переполох принадлежал ему, только двое поднялись посмотреть; остальные глядели со смертельным презрением, как и те, кто сидел рядом со Стэнли, — только не на женщину, а на него и на мужчину рядом с ним.

— Давайте, вы оба, страшно?.. Поезд вздрогнул, приближаясь к станции, ее юбка обмякла и опала, когда она схватилась за поручень. Двери открылись, а она все кричала им вслед, — Давайте, давайте, вы… наденьте на голову туалетную сидушку, мы все попользуемся…

ОН ИЗЪЯЗВЛЕН БЫЛ

 за грехи наши

и мучим за беззакония наши;

наказание мира нашего было на Нем,

и ранами Его

мы исцелились{186},

гласил плакат, к которому привалился высокий. Наверху кто-то накарябал, Иисус — коммунист. Мужчина стоял там с платком, прикрывая лицо, и Стэнли сам остановился у плаката, привлекавшего общественное внимание к кнышечной в нижнем Ист-Сайде, на котором кто-то приписал карандашом, Гитлер был прав. Платок медленно опустился, и мужчина заметил грязную тень своего отражения в зеркале торгового автомата со жвачкой. — Прошу прощения… с вами все хорошо? рискнул спросить Стэнли.

Платок удалился, и мужчина ответил Стэнли ровным голосом, — Это, дорогой молодой человек, есть создания, коих некогда сжигали в охотах на ведьм.

Дома Бэзил Валентайн без промедления налил ванну; и, когда теплая вода сомкнулась над его плечами, а одна сухая рука держала сигарету, он выдохнул, глядя в чистый потолок, и его губы двигались, словно все время с тех пор, как он отнял пальцы от век, сидя в большом кресле в ожидании рассвета, он разговаривал сам с собой.

Грузовики, груженые, двигались к докам, и разгруженные — от рынка, когда Стэнли спешил к своей запертой квартире, уже захваченной. Зачем он разрешил Анне остаться? последняя, с кем ему хотелось сейчас объясняться: даже на бегу его овеяло ароматом духов от наготы Агнес Дей. На лошадиной лохани шумно кучковались птицы. Было светло.

В его комнате, когда он добрался, было пусто. Он сразу же заметил, что окно над кроватью открыто, но сил опускать его не хватило. Он рухнул на кровать и неподвижно лежал на холоде. Что она воскликнула, когда он убегал, возглас и голос почти осязаемые пролетели в воздухе между ними, вошли и остановили его на ходу, словно вечная абстракция воплотилась в литом металле и кости, а Любовь показала свои побитые стальные челюсти с поломанными зубами.

Что именно? С ухом у матраса он таращился на собор в Фенеструле; и удары его сердца усиливались в кроватных пружинах и возвращались к нему с размеренным лязгающим