Распознавания - Уильям Томас Гэддис

ли, раз оригинала не существует. А ты не знал? Браун застраховал картину на огромные деньги, и она погибла в пожаре. По крайней мере у него были тому доказательства, когда пришли эксперты из компании. Он отрезал ее угол и показал его, обугленный, но не настолько, чтобы они не опознали остатки оригинала, который он теперь хочет сбыть с рук снова — «втайне», конечно же. Да, что случилось? что смешного?

— Вон. Я так же делал с ними.

— Что ты имеешь в виду, так же? отрезал части и…

— Оставлял.

— Что? Зачем?

— Доказательство.

— Доказательство? Бэзил Валентайн быстро отступил с дороги, наблюдая, как он снимает полотна со стены.

— Вот! он поднял одно. — Видишь? Это планировался этюд, этюд для… этой новой работы, этого ван Эйка.

— Но какой? «Благовещение»? Валентайн подтянул обвисающую сторону брюк. — И получается не так, как ты хотел? Но это же что-то старое. На льне? Что это? И это, эти, сережки? Кто она? Эти старинные сережки византийского вида, что это? Кто она? Это? этюд для ван Эйка?

— Нет, но для того, что я хочу.

— О чем ты говоришь? И это, что это? Как изысканно, это лицо, упрек, как лица, Дева в других твоих вещах, упрек в этом лице. Твоя работа, старая же верно, но что-то проглядывает всегда, да что-то, semper aliquid haeret{183}? что-то да останется, что-то твое. Но о чем ты говоришь? Валентайн заметил, что лихорадочный взгляд художника прикован к нему. — Вот, это… я принес снимки, детали, вот, если хочешь убедить критиков в Губерте ван Эйке? И, что там, может, нам еще положить твою руку в раку прямо над этой дверью? на Горацио-стрит? как правая рука Губерта ван Эйка над порталами собора Святого Бавона в Генте? Но что это? что случилось? о чем ты говоришь, доказательство? чему доказательство? требовал Валентайн.

— Слушай, это, если бы мне захотелось продолжить эту работу самому? И признаться во всех других моих вещах? Баутсах, ван дер Гусе? Если захочу рассказать, у меня есть доказательство, от каждого, полотна или панели, я срезаю полоску, когда заканчиваю, и храню.

— Где? быстро спросил Валентайн.

— Да, в надежном месте.

— Где?

— И это будет доказательство, правильно.

— Доказательство? Валентайн встал. — Думаешь, все будет так просто? Да, думаешь, им хочется знать? Больше, чем микеланджеловскому Cardinale di San Giorgio[128]? Да, он оставил руку от своего «античного» купидона и обратился за помощью к кардиналу для начала карьеры, показал ему руку от статуи в доказательство, что ее сделал он, так думаешь, кардинал его отблагодарил? Валентайн взял стакан и махом допил. — Думаешь, все так просто? И больше… Он положил руку на плечо перед собой. — Что сможешь все делать один, так просто? Он медленно убрал руку. — Но ты весь мокрый, у тебя мокрый пиджак. Ты выходил?

— Раньше, сразу перед твоим приходом, на прогулку…

— Но ты же говорил, когда я пришел, ты сказал, что работал всю ночь.

— Да, но, я вышел, я объясню, я вышел, я отнес все фрагменты, те полоски от картин, в надежное место.

— Куда? требовал ответа Валентайн.

— Я отнес их… где жил раньше.

— Где не жил уже, два года, да? Своей жене, своей жене, значит, ты ей доверяешь? Доверяешь, что жена за ними присмотрит?

— Она даже не знает. Ее не было. Только ее сестра, да, ее сестра, мы их спрятали.

Но Бэзил Валентайн отвернулся, чтобы пройти в конец комнаты, где встал, глядя на художника, на его нетерпеливые глаза, на свисающий с плеч мятый сырой черный пиджак. — Жена, а? Он помолчал, но, продолжая, зачастил, — Rouge Cloître? Да, и где мать-настоятельница? Кто тогда прибирается за тобой тут? Пол, как ты сохраняешь такую грязь? Почему… значит, с этим ты ей доверяешь, да? с фрагментами, которые так важны. А здесь, этот ван дер Гус, что случилось с ее лицом, а? Все остальные, да, мужчины, ты в своих зеркалах, это ты здесь полдюжины раз, перевернутый? Пишешь смерть с самого себя собственной рукой, но что случилось с ее лицом? Ах, повреждения не заботятся о композиции? Нет, не верю, ни слову. Он прервался; вена на виске торчала, как лампочка. Он коснулся ее кончиком пальца, прислонился к пустой кривой кирпичной полке над камином, закурил. Сквозняк тут же подхватил дым и затянул в дымоход у него за спиной. — А это, кто на этом этюде на мольберте? Он старый, верно. Твоя жена?

Стоя под голой лампочкой, лицом к Валентайну, он было заговорил, но сказал только лишь, — Она…

— Да, или твоя мать?

— Да. Моя мать, признался он шепотом, глядя на картину на запачканном гессо, с лицом, стянутым морщинами замешательства, словно вспомнил только что.

— Да, верно? пробормотал Валентайн. — Значит, «Встреча Девы Марии и Елизаветы»? Он рассмеялся. — Stabat Mater[129]? Нет. Хватит, спасибо. Допустим… я спустился, как Никодим? Да, фарисей Никодим из святого Иоанна, самого… ненадежного из евангелий? «Если кто не родится свыше»{184}? Да, истинно, «…Никодим говорит Ему: как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?» Валентайн закашлялся и прочистил горло. Подхватил свое пальто раньше, чем заметил туман тревоги, сгустившийся в глазах, прикованных к его внезапным движениям, проступающее на лице близкое к испугу выражение, и фигура, словно потеряв равновесие, села на высокий стул, удалилась туда, лишь бы не избегать Бэзила, с бдительной опаской тени, мятые плечи опустились неровно и неподвижно. И все-таки Валентайн надел пальто, но замедлился, и в его голос вернулась резкая легкость. — Ты хочешь продолжить ту работу, верно же. Но мы еще как-нибудь встретимся, посмотрим на «Эдем»? Там змей, он рассмеялся, хватая лацканы и приподнимая их, чтобы пальто приняло приличный вид. — Змей сознания? И она, Ева, женщина. Все та же женщина, олицетворяющая все. Хорошие христиане, хорошие цели для рекламы, потому что они олицетворяют все. Дезодорант или распятье — они все подхватят, все сделают частью себя. Он поднял шляпу, опустив голос до раздражающей монотонности. — Как там было, у Екклесиаста? Бог сотворил человека правым, а женщины пустились во многие помыслы?..{185}

— Погоди…

— А?

— Как думаешь… вот, не хочешь еще бренди?

— Я пойду, не хочу тебя задерживать, сказал Валентайн тоном любезного почтения; и отступил, что-то откатилось из-под его ноги, и он наклонился подобрать. — Розовая марена? прочитал он этикетку.

— Ах это, это ерунда. Розовая марена, уже поздно.

— Поздно? Валентайн поднял взгляд, разыгрывая удивление