Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Преподобный Гилберт Салливан?

— Да cap. Преподобный Гилберт Салливан — очень высокоученый проповедник, но как будто бы во время своего высокого учения он растерял первое, что потребно, чтоб быть нам проповедником. Фуллер свел руки вместе за спиной и стоял, опустив глаза, словно договорил. Но потом тревожно вскинул взгляд и добавил, — Не то чтобы я берусь его судить…

— Но что это за требование, Фуллер? Что за требование?

— Как же cap, преподобному Гилберту Салливану потребно верить, что Иисус Христос умер за него.

— И ты… ты в это веришь, Фуллер? Без вопросов, вот так просто, веришь?

— О нет, cap. Это остается затруднением, всегда. Не так просто принять, как русалок.

— Русалки… русалки…

— Да, cap.

— И ты можешь… поверить в русалок, без особого труда?

— Да, cap, хоть и остается затруднение русалов.

— Да, в самом деле. В самом деле.

— Но вот русалки…

— Да, женщины… ты можешь поверить в женщин…

— О да cap, сказал Фуллер, и после паузы: — Женщина приводит нас в мир, вот ее и держишься.

— Разве не женщина привела в мир и зло?

— Сар?

— Да. Когда сорвала плод с запретного древа; и дала отведать мужчине?

— Выходит, зло уже было, а она вполне естественным образом его обнаружила.

— Да, да, и дала мужчине…

— Поделилась, cap, сказал Фуллер. — За что мы ее и любим.

Черный пудель, грызший свои когти, поднял голову, потом встал и подошел к двери прихожей. Фуллер посмотрел на повернутую к нему спину в молчании. Потом поправил лацканы и последовал за собакой.

— «Миазм»? пробормотал Браун под нос.

О Нора Вайнбисквит, мысли во снах,

По дымоходам промчалась впотьмах.

Где? восклицала, — тот царский клинок,

Что всем — Ректалл Браун, а мне — словно бог?

Тотчас за дверь с непрозрачным стеклом

Тащат ее, чтобы знала потом,

(Целомудренна, нежно пуста)

Впредь чтоб о нем не просила она:

Занял из дуба златого оплот,

Сел воплощением сальных острот,

Что шутят боги, смакуя вовек

Главную пошлость, что есть человек.

Широкий рукав Брауна закрыл остальное стихотворение на чистой поверхности стола из красного дерева, на котором их правые руки тянулись друг к другу, но не соприкасались, тонкая желтая нервно ерзала, его собственная несла вес бриллиантов, Ректалл сидел лицом к юнцу с дикими глазами и одной рукой в перевязке, который сказал — Надеюсь, вы ее найдете, в смысле найдете экземпляр, он мне нужен, если вам не нужен, в смысле, если вы не думаете, что он вам пригодится?.. В этих словах сквозила надежда.

Браун поднял глаза от стихотворения, все еще бормоча, с взволнованными за линзами озерами, и перевел внимание на гостя. — С чего ты просишь экземпляр у меня? С чего ты взял, что вообще его нам присылал? Спрашивай секретаршу.

— Но я рассылал копии… я знаю, что одну послал сюда, ваша секретарша… и вашей секретарши сегодня нет, она…

— Мы получаем тексты от агентов и отсылаем обратно агентам. Спроси своего агента. Затем Браун словно заметил, что покрасневшие глаза молодого человека, вполне соответствовавшего стереотипу внезапно родившегося растрепанного безумия, которое так часто ассоциируется с гением, силились распахнуться на аномальную ширину, прикованные к странице с каракулями, торчащей из-под рукава. Браун придвинул к себе пару бумажек, частично прикрылся ими, чтобы вернуться к деловой переписке дня. Но голос все продолжал, слова все ломано сыпались, — Да сэр, но, раз я здесь… Новая напористость опять привлекла взгляд Брауна. — Еще одно, я кое-что хотел спросить, если можно узнать ваше мнение, потому что кое-кто говорил, или, в смысле, намекнул, что им кажется, будто я… ну, что на самом деле она не моя, что я воспользовался чужим… что я… совершил плагиат.

— Плагиат? Ректалл Браун откинулся на спинку. Бросив быстрый взгляд через стол, он, найдя рукопись, придвинул ее одной рукой вперед, а второй снял очки. Пронзил фигуру напротив пронзительными глазами и рассмеялся. — Посмотри-ка сюда, сказал он, когда дрожащие желтые пальцы взяли страницы. — Сперто. Весь чертов роман сперт. Один наш ридер заметил это сходу. Потом просмотрел юрист — и все в порядке. Подправить тут и там — все в порядке и хорошо, и будет продаваться.

«Gousse[130] свинье не товарищ», прочитал Отто на титульной странице.

— Ну подцепил ты тут и там, какая разница? Что на свете еще не написано? Берешь хорошее, подправляешь — и оно хуже не становится.

Отто таращился на имя Макса на титульной странице «Gousse свинье не товарищ».

— Просто берешь слова и расставляешь по-другому, продолжил Браун, снова надевая очки.

— Но… но слова, беспомощно пробормотал Отто. Поднял взгляд. — Слова, у них должен быть смысл.

— Вот тебе мой совет, парень, сказал Браун, поднимаясь. — Уж об этом не переживай. Когда нет идеи, тогда и появляется слово. С одними и теми же словами чего только не сделаешь. Просто повторяй за книгами, не перегибай с собственными гениальными идеями. Браун нажал на кнопку под пальцем. В его голосе звучали воинственность и торжество; но закончил он уже с воинственным участием, — Все уже придумано, просто берешь и записываешь, будто сам боженька надиктовал.

— Но эта пьеса, не унималась ретирующаяся фигура, — она не могла потеряться, я уверен, что одна копия приходила сюда, она… это не плагиат, я не воровал, я все написал сам…

Но Ректалл Браун опять сел; и, когда появилась секретарша, уже дальше бормотал над открытыми каракулями, которые раскрыл его рукав.

Райский венец ему лег легко на чело,

Ей на смышлёно «Сейчас» — тяжело.

(И все ж прошла она времени пасть,

Очень на мужескость бога дивясь.)

О Нора Вайнбисквит, мысли во снах,

Будит опрятный раскрашенный страх

Нынешних женщин — на грех свой смотри!

Но бешено ищет пламя внутри,

Нам явленное, как крик слезный, дитя

Горящий грабеж текущего я.

Гордость одела ее, лик ее скрыт

Маской из жил, неспособной на стыд.

С ликом в трудах, ускользнуть ей пустяк,

Но знала она, узнав все вот так:

И у бессмертных есть мусорный бак.

— Да сэр?

— Это еще что? Какого черта это тут делает? требовательно спросил Браун, размахивая бумажкой. Протянул секретарше.

— Не знаю, сэр. Пришло в вашей утренней почте,