Распознавания - Уильям Томас Гэддис

какая-то из девушек в редакции, сказал Браун, барабаня пальцами уже быстрее, когда его опущенный взгляд зацепился за край стихотворных каракуль под рукавом. — Так что ты…

— Твоя скромность ошеломительна, как и всегда.

— Ты о моей скромности пришел поговорить? наконец вырвалось у Брауна.

— Едва ли. Валентайн обернулся к нему. — Я заглянул поболтать о твоем… самом успешном протеже. Он улыбнулся.

— А что с ним? Что ты с ним затеял?

— Я? Ничего, ровным счетом ничего. Если и показалось, что самообладание Валентайна поколебалось, он его совершенно восстановил; но Браун все еще смотрел на него, раскинув руки на столе, словно нет ничего более знакомого, чем самообладание, безмятежное, только когда ему есть что скрывать.

— Ты с ним виделся? Зачем?

— Дай подумать, расплывчато ответил Валентайн. — Насколько помню, мы обсуждали Lex Cornelia{188} — закон против римских матрон, травивших…

— Я тебя предупреждал, я не потерплю, чтобы ты мешал со своей хренотенью.

Валентайн поднял брови. — С моим чем?

— Да, черт подери. Я многое тебе спускал, но в этот раз… Слушай, я много о тебе знаю, о чем ты, может, даже и не знаешь, что я знаю, сказал Ректалл Браун, придвинувшись над столом, глядя на критика глазами без центра за толстыми линзами.

— Моя частная жизнь едва ли касается…

— Не только частная жизнь. Чертовски много всякого.

— Всякого? без выражения повторил Валентайн.

— Как насчет твоей поездки в Париж где-то с полгода назад? На неделю в Париж. Куда ты ездил из Парижа?

— Миди, как и говорил. Приятный городок подле…

— Миди, черта с два. Не хочешь сказать, куда ездил?

— Не особенно, ответил Бэзил Валентайн, постукивая себя по подбородку.

— А я могу…

— Но не скажешь, верно же, Валентайн остановил палец на подбородке и поднял взгляд, тогда как Ректалл Браун опустил.

— Я тебя предупредил в первый же день встречи, повторил Браун, — я не хочу, чтобы ты ему мешал.

— Знаешь ли, я полагаю, он тебе весьма нравится. Странное, должно быть, ощущение для тебя.

— У нас бизнес.

— Скажи-ка, насколько ты в нем заинтересован?

— Прямо сейчас — на четверть миллиона. И интереса я терять не собираюсь.

— Не удивлен, сказал Валентайн, доставая новую сигарету и храня молчание, пока не закурил. — Ответь, допустим, что-то разорвет ваше партнерство?

— Только через мой труп, ровно ответил Браун.

— А если подделки раскроются?

— Что значит — раскроются.

— Я бы даже сказал, разоблачатся.

— Ну и пусть! Браун встал, не отрывая рук от стола — Ты чертовски хорошо знаешь, никто и ничего не докажет.

— Но если он…

— Он?

— Как ты сам мне говорил, нельзя застраховать от внутреннего порока.

— Это еще что значит?

— Не обращай внимания, сказал Валентайн. — Я рад, что понимаю тебя правильно. Да, для тебя он не больше, чем инвестиция?

— А для тебя он не больше чем…

— Довольно об этом, отрезал Валентайн. — Теперь тот общий банковский счет, куда ты кладешь для него деньги…

— Он надежный, пробормотал Браун, садясь. — Никто про него не знает, никого к нему не допустят, кроме нас, тебя и его, и меня. Тут Браун поднял взгляд. — Вот что ты задумал? залезть туда и забрать…

— Святые небеса, рассмеялся Валентайн. — Ты же меня знаешь. И все равно я могу разве что остановить выплату. Но вот он… Валентайн встал, глядя на отражение бриллиантов в красном дереве. — С его-то гением…

— С его гением и твоими амбициями у меня было бы…

— Право, снова перебил Валентайн, взглянув на него. — Пожалуй, тебе пора осесть и обзавестись семьей. Не могу себе представить более гордого отца.

— Слушай, сказал Ректалл Браун, поднимаясь, — больше об этом ни слова. Ты сейчас же забудешь свою хренотень о том, чтобы разоблачить картины и погубить его.

— Его? Но допустим… допустим, если он сам об этом задумывается?

— Что он, по-твоему, сумасшедший? Может, в чем-то и да, но…

— Но ты не можешь себе представить сумасшедшего, когда речь идет о миллионе долларов. Бэзил Валентайн взял свое пальто. Стоял, оглядывая офис и одеваясь. — Знаешь ли, ты бы мог открыть тут фабрику романов. Не то чтобы это уже не делалось. И после успеха той книжки с «поиском себя». И этой примечательной мерзости, «Деревья дома», верно? Обычный конвейер. Между прочим, продолжил он благодушно, поправляя лацканы, — что случилось с тем парнем, который приходил продать тебе сборник стихов? Тот, со скверными прыщами, на кого я еще натолкнулся в туалете, когда он стирал их наждаком? Артур как-то там…

— Так и не отстает, со своими проклятущими стихами. Религиозными.

— Они не так уж и плохи. Мог бы и дать ему денег, знаешь ли, какой-то шанс пожить как человеку.

— А люди пишут стихи? резко спросил Ректалл Браун, вскинув глаза. Потом его бесцельный взгляд упал на страницу под рукавом. — Только поэты.

Бэзил Валентайн постоял, глядя на тяжелую склоненную голову. Затем вместе со шляпой взял из глубокого кресла маленький журнал в жесткой обложке. — Желаю с этим удачи, сказал он, бросив его на стол перед руками Брауна, где тот скользнул к махине ладони, увенчанной бриллиантами, отдернувшейся с мгновенным усилием воли. Сигара в пепельнице почти потухла, но все еще испускала слегка смрадную эманацию. Браун не поднимал глаз. Он уставился на «Миазм» и пробормотал что-то о нынешней популярности религии, и что-то об этих бедных придурошных интеллектуалах.

— Быть может, их всех надо распять? предложил Бэзил Валентайн, закрывая за собой дверь. — Будет им религиозный опыт.

— Но это книга о религии, сказал младший редактор, отступая, чтобы пропустить высокого человека в черном хомбурге. — Это буддизм.

— Но она от еврея, сказал, отступая, второй.

— Ну, я ему сказал, если он сменит героя с еврея на гомосексуала, мы, может, и примем.

— Но так с самого начала и было.

Ректалл Браун вошел прогреметь, — Что за черт этот преподобный Гилберт Салливан и какого черта ему тут надо? Не получив ответа (хотя и не дожидаясь дольше, чем требовалось, чтобы переместиться от входной двери к другой), Ректалл Браун вошел в большой объемный гардероб и повесил пальто среди множества того же размера, фасона и стиля. Его встретила собака, медленно поводя обрубком хвоста, и он наклонился, чтобы погладить ее по голове единственный раз, с виду порадовав ее безмерно.

— Сар…

Какого черта не открываешь, Фуллер? сказал, надвигаясь, Браун. — А болтаешь… кто этот преподобный Гилберт Салливан, что…

— О нет cap, сказал Фуллер, пятясь в гостиную. — Преподобный тут не присутствует, я тут один…

— Тогда какого черта не открываешь, а болтаешь сам с собой.

— О нет cap не вполне один cap я…