Распознавания - Уильям Гэддис

Тут же она, повесив трубку, встала, медленно надела шляпу, быстро — пальто, и вышла. Выделите да или нет Сколько уже лет? думала она, никто не слал мне цветы из-за любви.

Агнес Дей направилась прямиком к ряду лифтов, но вдруг повернула к кому-то за ближайшим столом и выпалила, задыхаясь, в смятении, вовсе не то, что сама ожидала, не, Ты католичка? а, — Ты веришь в Бога?

— Ну, да, дорогая… в каком-то смысле…

— Сходишь в церковь святого Викентия Феррера?., попросить, чтобы они… ты, ты можешь сходить завтра, да, сходить в обеденный перерыв?.. За ней открылись двери лифта, и, поворачиваясь, она бросила через плечо отчетливей, — и запиши в свои служебные расходы.

На улице она шла быстро, ни шва или морщинки не на месте, в маске-макияже. Небритый калека, выступивший с открытой ладонью, только чтобы остаться милосердно обойденным плавным движением ее бедер, удалился со словами прохожему, — К такой на кривой козе не подъедешь.

Она вошла в бар, заказала мартини.

— С тыквенными семечками?

Она просто молча уставилась на него. Такое стояло у книги девушки рядом с ней. Девушка читала «Искусного рыболова»{168}.

«Что же тогда во мне истинно мое и что такое я сама? Разве не принадлежит все в этом несчастном теле (которое ты любишь и потому наивно считаешь, что любишь меня), каждый изгиб, каждый жест, выражение глаз, даже сейчас, когда я говорю с тем, кого люблю, разве не принадлежит все это другим? Сотни лет назад другие женщины глядели с нежностью на своих возлюбленных моими глазами, другие мужчины уже слышали голос, который звенит сейчас в твоих ушах. В меня вдета рука, точно в куклу из кукольного театра, она двигает мной, оживляет меня, и я во всем подчиняюсь ей. Я всего только вместилище черт и свойств, которые много-много лет назад отделились в тиши могилы от своего хозяина, носителя зла….»{169}

Мертвые лилии стояли в банке из-под фруктов перед ней, где она читала, медленно, словно впервые сама сводила эти слова вместе. На бумажке, приколотой к ее двери, говорилось, Не Беспокоить Меня Я Работаю Эсме, и она закрыла эту дверь и заперла, радуясь одиночеству. Но день шел, она двигалась уже не так возбужденно и не так часто. Несколько минут шила платье, напевая одну из собственных песен. Потом встала, с сигаретой, и обошла двойную комнату, передвигая вещи. Потом снова шила, сидя, как шьющий пятилетний ребенок, и напевая, как пятилетняя девочка без посторонних. Но, не дошив, уже встала, переставляя книги без какого-либо порядка, не считаясь с размерами. На самом деле в их коротких рядах мало чего еще было общего (кроме цвета переплета, и по нему они тоже расставлялись, а нередко — и покупались). Их охват — такой же обыденный, как у книг, оставленных в пансионе; и этот сборник Стивенсона, неизвестно где добытый, она не брала в руки годами, а теперь не могла отложить, и он стал для нее единственной книгой. Но при этом она никогда не читала по причинам, которые придумывает себе для чтения большинство. Факты значили мало, идеи — выдвинутые, эксплуатированные, разбитые — еще меньше, а сюжет — ничего. Ее захватывали лишь случайные группки слов, и она ненадолго поселялась в них, пока они не погружались, найдя убежище в той ее части, на которую Эсме смотрела издали и со страхом, обиталище столь же отдельное и чужое, реальное или нереальное, как те, что потрясали ее глубоким раскаянием, когда их выдавали черты других людей. Тогда в ней могло подняться бесконечное сожаление — просто потому, что она увидела слишком много невиденного; и оно заставляло ее быстро потупиться. Выражение Отто, когда его сигарета прожгла расщелину на ее столе, и он быстро подхватил окурок и резко встрепенулся, проверяя, заметила ли она. Выражение Макса, когда он взял бумажку с ее текстом — каким-то, она не знала, но взял со стола и сунул в карман, а потом взглянул с улыбкой проверить, заметила ли она, улыбкой приклеенной и почти не нарушенной, когда он торопливо заговорил с таким взглядом, что свой она тут же вперила в пол, лишь бы не заплакать из-за лжи в его глазах.

Единственный способ, нередко казалось Эсме при работе над стихами, применять слова со смыслом — это отбирать их ради самих слов и наделять ее собственным смыслом: может, и не ее, но смыслом, подразумеваемым в их форме, слишком часто не имеющим никакого отношения к словарному определению. Слова, которые теперь предложила ее традиция искусства, к этому времени уже пришли в беспорядок, изнасилованные контекстом миллионов нелепостей, печатная страница — всюду опиат, ряд за рядом увлекательных маразмов, склонных вызывать ступор, кому, некротические судороги; а дойдя до рук Эсме, они уже были хрупкими, натужными и трещащими, порой ломались под давлением ее напряженной воли, и она ловила себя на том, что сжимает их осколки, снова отваживаясь с этим убогим снаряжением на поход на невыразимое{170}.

Так, например, она украла comatulid, и кража прошла не замеченной наукой, избравшей слову значение «свободноплавающая бесчерешковая криноидея…» и криноидейный: в форме лилии (хотя и это слово принадлежало ученым: Cnnoidea, большом класс иглокожих). А филум Echino-dermata она оставила далеко позади, оставила морские звезды, морские огурцы, их союзников шариться в покое темной воды океана Comarulid легло под ее ручкой на бумагу; пока она пробивалась к нему через сор, накопленный памятью.

Сейчас она с трудом двигалась через это навязанное накопление беспорядка: за ним лежала простота, неизмеримая, обитель совершенства, где ничего не создается, где оригинальности не существует: потому что это и есть исток; где, стоило Эсме там оказаться, не существовало работы и мысли в каузальной и запинающейся последовательности, а лишь транскрипция: где стихотворение, которое она знала, но не могла написать, существовало готовое, дожидавшееся спасения в тот самый момент, когда записать его было невозможно, потому что она сама была стихотворением. Ее рука склонилась к бумаге, черному штриху под ручкой, но лишь штриху, черте неуверенности. Она звала свою память, криком, пыталась прокричаться через и сквозь нее, чертово скопище, сковывавшее ее во времени: моя память, моя кровать, мой живот, мой ужас, моя надежда, мое стихотворение, Боже мой, злоба слова «мое». Адское пламя обязано быть девяностоэтажным пожаром? или просто этими