Распознавания - Уильям Гэддис

Кончался день, а Отто шел один, на юг, по Мэдисон-авеню, и его лицо выражало крайнюю концентрацию пустоты, проходящей вокруг него, лица офисных посыльных, выпущенных на ночной воздух машинисток, отвратительно успешных молодых людей, самодовольного успеха в среднем возрасте, женщин, тянущихся за шиком и достигающих посредственности, что потратили весь день на трату денег, на чей заработок потратили весь день их усталые мужья, те самые мужья, которые вернутся домой через пару минут после них, смешают коктейль и сядут, уставившись в противоположном направлении. С дипломатом в руках и недобрыми мыслями обо всех знакомых Отто шел с высоко поднятой головой. Делая вид, что презирает одиночество, он все же смотрел на струящееся мимо безбожное собрание так, словно надеялся кого-то узнать, спасти какое-нибудь лицо из анонимности толпы, тут же пожалев об узнавании, и тем самым спасти себя. Он даже всерьез подумывал о разговоре с незнакомцами; и с этим изверглась мысль об отце, кому он договорился позвонить, назначить место для их первой встречи. На этом Отто вдруг с новым интересом увидел всех очень успешных прохожих среднего возраста, вожделея их бриллиантовые запонки, шляпу-котелок, аскотский галстук и даже (хотя он сам бы немало поразился, если бы в таком пришел «папа») жемчужно-серые гетры. Эту задачку до сих пор было проще не трогать; и шли бы к черту Эдип и иже с ним. Пока что отец может быть любым по выбору сына. Стоит же их глазам встретиться в вынужденном узнавании — все кончено.

— Надо позвонить человеку из «Сан Стайл Фильм», подумал он вдруг. — Перу, и северная Боливия… Кто-то рядом спрашивал его, как пройти на Визи-стрит. Отто задержал нетерпеливого человека долгим и путаным объяснением, двумя маршрутами на выбор и уже приступал к третьему, когда бедолага сбежал по ветру, поблагодарив Отто, обратившись с вопросом о Визи-стрит к полицейскому.

На углу высокий черный с зонтиком нависал в соломенной шляпе не по сезону, хотя на нем она казалась не более не по сезону, чем вечный наряд статуи. Он стоял так далеко от черного пуделя, как только позволял поводок: атоллы внушительных рифов, разбрасывающих белые гребни налево-направо. — Очень красивый, сказал Отто об откуда-то знакомом животном.

— Веду ее к ветеринару, сказал Фуллер, глядя не на молодого человека, которого не знал, а на собаку. — Как видится, страдает от глистов, добавил он, смакуя и глядя на собаку, не обращавшую на него внимания.

— Жалко, сказал Отто. — Красивая собака.

— Да, ман, сказал Фуллер, поднимая взгляд и снова глядя на пуделя, — как видится, страдает от глистов, повторил он, глядя на ее морду так, будто надеялся, что ту затуманят неловкость и стыд.

Сменилось освещение, сдвинулось морс, воссоединяя свои течения, унесло риф на север, а Отто — на юг к Эсме. Он оставил ее вчера поздно ночью после того, что было бы спором, вот только он не умел спорить с Эсме. Он так долго развивал свой слабый навык диалектики для утонченной игры, что теперь оказался никчемен против ее пустой простоты. Когда она попросила не оставаться с ней там на ночь, — а то это так по гринвич-виллиджски… он понял, что никакое его остроумие не заставит ее передумать. И все же он ей даже завидовал: она умела опускать одно плечо почти к столу и смотреть на него со смехом, что теперь возник у него в памяти, и Отто поспешил к преисподней метро.

— Подождите, крикнула Эсме после того, как он устало вскарабкался по ее лестнице. Когда он постучался, Чеби еще одевался.

Отто и Чеби не поздоровались. Они привыкли вести себя, как два животных разных зоологических классов в частном зверинце, гадающих, зачем хозяин держит второго. Отто дал понять, что выжидает. Эсме вела себя с ними так, словно все трое — удачно встретившиеся друзья или — с той же жизнерадостностью — полные незнакомцы, пока Отто дымил в промышленных масштабах. Чеби ушел, задержав Эсме на пороге разговором, достаточно громким, чтобы Отто включил радио, что тот и сделал, словно по давней привычке. Когда Чеби скрылся, Эсме присела рядом со вспыльчивым курильщиком на тахту. Он предложил сходить в ресторан, приглашая тоном усталым, но скованным долгом, как джентльмен — эта концепция могуче возвышалась в его разуме, как и у многих, кто находит в ней последнее убежище для безвкусия.

Она сходу согласилась; отчего он надулся еще более угнетающе. Когда она сняла платье, чтобы переодеться, он попытался ее обнять. — Так не делают, когда леди одевается, сказала она. — К тому же твоя смешная перевязь мешается.

— Возможно, мне придется поехать в Боливию и северное Перу, сказал Отто мрачно и так, словно отвечал на прямой вопрос. — Уже скоро, добавил он, довольно зловеще. Пока она искала другое платье, он открыл свой дипломат и с деловитой неприязнью достал пьесу. Быстро разделил страницы на акте II, сцене III, и мгновенно нашел реплику. Не раз он находил ее с теплой улыбкой. Теперь же достал ручку и жирно перечеркнул.

Присцилла (с трагическим оживлением): Но как ты не понимаешь, Гордон? В эти мгновения душа томится по тому, чтобы ее вдруг захватили, вырвали из сердца какой-то страшной радости и поставили пред Творцом, без шляпы, растрепанной и веселой, с несломленным духом.

И вписал:

Как ты не понимаешь нахлынувшее

на меня внезапное освобождение?

и сидел, изливая дым на влажные чернила.

На улице Отто спросил, — Как тебе для разнообразия пообщаться с джентльменом?

— От-то.

— Но он же такое крысиное создание, твой Чеби. Как ты его только терпишь.

— Разве он не ужасный? сказала она со смехом, повиснув на руке Отто. — А знаешь, что он сделал, когда мы только познакомились? У него были чем-то заняты руки, и он попросил залезть к нему в карман и достать спички, и я залезла, а он разрезал карман, и моя рука все опускалась и опускалась. Разве не ужасно?

— Да. И что ты тогда сделала?

— Ничего.

— Ну а он что?

— Не помню.

— Где хочешь поужинать?

— В «Виареджо»?

— Эсме, там всегда полно… ну, не знаю, всякого хлама из краев ниже Четырнадцатой улицы. Там, как у Свидетелей Иеговы, сядешь за столик — и все налетают. Зачем ты туда вообще ходишь?

— Я и не хожу.

— Эсме!

— Меня туда водят, сказала она. И они уже были у дверей «Виареджо»{174}, маленького итальянского бара непотистской честности, пока его не открыли для себя