Византийская ночь. Славяне во Фракии - Василий Георгиевич Колташов

– Сам громовержец избрал дуб для себя, – шепнул другу Идарий. – Слышишь? В него молния ударила. Перунов знак. Потому сюда и поставили, так Даврит велел.

Амвросий вспомнил, как Рыва говорил ему, что для кумира рубить живое дерево нельзя. Всякий старый дуб служил склавинам символом поклонения. Черты бога наносили они цветами. Золотая и серебряная краски шли для священного лика.

Внешний зал храма слабо освящался. Невидимые ведуны распахнули вторые врата, впустив в комнату прохладу ночи. Низкие звезды горели на небе голубыми огоньками. Полный круг луны рождал желтоватый свет.

– Красота! – прошептал Амвросий.

– Да, – протянул, зевая, Доброжир. Добавил: – Холодина только.

Рыва поправил пояс с мечом. Закутался в плащ.

– У меня-то амулет побольше твоего будет, – самодовольно заметил Вторяк. Показал юному римлянину свой оберег.

– Олух ты, – осадил хвастуна Идарий. – Лучше похвались, как ты с пяти шагов дротиком в цель попасть не можешь, перунов избранник!

Вторяк обиженно забурчал.

– По домам, Сварожичи! – властно скомандовал Рыва.

14

Бронзовые светильники по углам императорской спальни горели необыкновенно ярко. Алое пламя подрагивало на толстых фитилях в голубиных клювах. Раскинув золоченые крылья, птицы парили над изящными стойками. Тени придворных плясали на мозаичном полу, мелькали чудищами на голубой росписи стен.

– Он еще не пришел? – прошептал Тиверий Константин. Поднял маленький круглый подбородок. Вытаращил глаза по-детски.

Кучка приближенных склонилась над статным телом.

– Он идет, божественный. За ним недавно послали, – почтительно сообщил кувикуларий, курчавый и тонконосый[133]. Забегал темно-карими очами по сторонам.

Тиверий уронил запястье на опухшие глаза. Простонал, разгибая колени под длинной ночной рубахой. Распластался на скомканных простынях. Задышал ртом глубоко и неровно. Сгреб пальцами край покрывала. Он был здоров. Приближенные напрасно терзали себя беспокойством. Его лишь мучили ночные тревоги. Из жизни приходили они в мир сновидений.

– Слишком много огня, владыка? – спросил кувикуларий.

– Нет, пусть будет светло…

Внезапно разбуженный Аркадий спешил. Подошвы его сандалий шелестели по мрамору коридора. Низкий юноша-раб держал перед евнухом фонарь. Четверо гвардейцев молча шествовали позади.

«Надо успокоить его. Надо успокоить…» – беззвучно твердил евнух. Сжимал и разжимал веки, прогоняя сон. Была глубокая ночь. Цезарь проснулся и разбудил криком охрану. Он ничего не объяснял, а только желал видеть его – своего ангела Аркадия.

Наконец они подошли к флигелю дворца. Здесь находились покои Тиверия. В комнатах смежных с императорской спальней Аркадия встретило скопление слуг.

– С ним все в порядке? – поинтересовался евнух у врача.

– Должно быть, просто дурной сон… – промямлил лысый старик.

Аркадий перекрестился. Приказал страже убрать лишние глаза. Сглотнул терпкую ночную слюну. Смочил сухие уста сладким вином. Пригладил жидкие волосы цвета спелого каштана. Поправил привычным движением одежды. Шагнул в комнату цезаря.

– Что случилось, божественный? Отчего твой сон прерван?

– О, Аркадий, наконец! Выйдите все.

Они остались наедине. Евнух опустил жирное тело на поднесенный слугами стул. Положил круглые локти на кровать. Тиверий присел. Стер со лба пот. Заговорил нервным шепотом:

– Императрица София… Она хочет развести меня. Она приготовила мне даже свою дочь. Они оплетают меня сговором с патриархом. И это в такое время! Всюду варвары, опасность… А ей… Ей нужно только уберечь власть и богатство. Зачем? Зачем ей вся эта роскошь, теперь, когда она стареет?

Глаза Тиверия болезненно расширились.

– Наш славный Юстин плох, но он любит тебя как родного сына. Он не даст тебя в обиду. Не сомневайся: ты унаследуешь все. А наши люди при патриархе…

– Что наши люди?! – в отчаянье простонал Тиверий. Концы бровей его высоко поднялись над переносицей.

– Ты ведь не собираешься жениться вновь?

– Мне не дают перевезти сюда супругу и дочерей. В Больших палатах цезарей нет места для моей семьи[134]. Все занято. Но главное не это. Пусть пока живут во Фригии. Во дворце Ормизда им место тоже не нашлось[135]. Их выжили! София никого не допускала из придворных женщин до Анастасии. Никого! Теперь она уехала. О-о! Сколько слез… Бедняжка… Но… София снова недовольна. Как с этим быть? Они и эти… – он сгоряча шлепнул ладонью по простыне. Вздрогнули угловатые тени. – Они меня лишают сил! Я все сношу…

Аркадий вдохнул запах благовонных масел.

– Ты станешь августом, мой благородный друг. Сейчас же нужно: терпение, одно терпение. Ты сам так говоришь, припомни это. Поменьше возражай Софии. Ты обаятелен. Она к тебе питает чувства. Апломб ее велик, но все же… Все же она тебе немало помогла. Ведь сама София настояла перед августом Юстином, чтоб он тебя избрал совместно править.

– Все так, любезный мой. И все не так.

– Есть и другое. Вспомни.

Тиверий тревожно посмотрел в сторону. Глаза его слезились. В памяти цезаря всплывали тревожные картины минувшего.

Пять лет назад Юстин повелел Тиверию вести армию Византии на аваров. Силы каганата опрокинули римское войско, погнали его, беспощадно истребляя. Тиверий едва не погиб. Ему пришлось спасаться бегством. Всадники скакали дни и ночи. Лошади падали замертво. Неудачливый полководец дрожал и молился, молился и снова дрожал. София могла погубить его тогда. Юстин рвал волосы на голове. Кричал истошно. Страшная опасность грозила государству и самому Тиверию. Голос его проваливался и обрывался, когда он диктовал писцу свой подробный отчет.

Случившееся было ужасно. Все обошлось почти чудом. Властолюбивая императрица заступилась за красавца. Баян согласился на мир. Войско кочевников двинулось на непокорные племена к северу и востоку от главных аварских становищ. Ежегодную дань обязалась платить каганату униженная империя. Тиверий же поднялся выше: император усыновил его.

Аркадий кряхтя откинулся на спинку. Показал круглый живот, укрытый шелковыми одеждами. Мотнул сонной головой. Он понимал, о чем молчит цезарь. Он ждал.

– Но ведь она не популярна, так? – с надеждой спросил Тиверий.

– Молва, божественный… – испуганно прошептал ангел. Не время было обсуждать опасные темы. Он желал уклониться.

– Да, во многих неудачах ее винят, а не Юстина. Ты ведь знаешь, как София обошлась с Нарсесом, почтеннейшим стратегом? Она добилась от супруга отстранения Нарсеса от войск и власти над Италией. Надменная насмешница! Она ведь предложила ему присматривать за пряльщицами в генекее[136].

Аркадий безмолвно ухмыльнулся. Снова опустился на локти, чтобы быть поближе к цезарю. От важного разговора было не уйти. Тиверий переложил подушку, тоже приблизившись. Евнух чувствовал: цезарь напряжен необычайно.

– Нарсес обиделся смертельно, – продолжал рассказывать Тиверий. – Он пообещал Софии за все интриги, оскорбления и неблагодарность такую прялку подарить, что ей вовек не справиться. И что он сделал? Что? Он пустил в Италию германцев, лангобардов. Теперь их не изгнать так просто, а что после