Византийская ночь. Славяне во Фракии - Василий Георгиевич Колташов

– Ты прав, божественный. Дорого мы платим за жестокие слова.

– И я от этого страдаю. Ты знаешь, что София мне сказала?

Аркадий прислушался. За дверью расхаживали гвардейцы. Так приказал он сам. Доверенные воины следили не за тишиной, но лишь за тайной разговора. Спальня была защищена от секретного подслушивания. Говорили они тихо. Даже если бы облаченная властью особа посмела прокрасться к двери, стражники подали бы условный знак.

– Она мне намекала, что если вдруг Юстин покинет нас… – тут цезарь остановился. Сердце его стремительно билось. Он отдышался. Продолжил все тем же неровным тоном: – Она желает быть моей женой, хотя по возрасту и статусу – она мне мать. Аркадий, ты понимаешь? Пурпур побелел в моих одеждах!

Евнух кивнул. Он знал желания Софии, знал он и как она опасна. «Какое счастье, что Тиверий все понимает и так сдержан», – сказал евнуху голос благоразумия. Мягкие подушечки пальцев ангела заботливо пробежали по руке владыки. Кожа оказалась холодной.

– Божественный, ты мерзнешь?

Тиверий натянул на себя покрывало.

– Нет, это только опасения…

– Так что тебя встревожило, мой друг?

– Мой сон… Она явилась в нем сюда нагая, на мое ложе. Она меня желала и мне шептала множество угроз… Она клялась, что я не буду… Ты ведь понимаешь? Ты понимаешь – августом?

– Успокойся, государь. Известно, она бы предпочла сама всем управлять в империи. Разве ей нужен соправитель, когда при тяжело больном Юстине она и есть Юстин? Страсть ее к тебе иного рода. Забудь об этом. Сенаторы тебя поддерживают, гвардия и двор… В народе ты любим, хоть это и немного значит. Кругом полно забот, от варваров до персов и просроченных налогов. Кто как не ты все приведет в порядок? Пусть бесится София, пусть требует. Ты, владыка, не соглашайся, – совсем тихо прошептал евнух. Посмотрел на приоткрытую дверь, откуда сквозь щель падал свет.

– Да, так и есть. Благодарю. Ты прав, мой друг, – голосом, полным признательности, произнес Тиверий.

Аркадий улыбнулся. Ему пришла на память недавняя стычка цезаря с императрицей. Тиверий повелел остановить в Константинополе постройку маяка, начатую августом Юстином до болезни. София потребовала продолжать. Цезарь решительно отказал. Ценой огромных трат было заложено лишь основание. По ночам горожане оставляли на нем надписи, оскорбляющие божественного владыку. Одна из них гласила: «Юстин, построй повыше и посмотри, до чего ты довел государство». Евнух хорошо помнил, что надписи замазывали, а на другой день они появлялись вновь. Горожане ненавидели августа, но Тиверий был популярен.

– Бог щедро наградил твою супругу терпением и скромностью. Она перенесет обиды. Поплачет и перенесет. Будь спокоен до времени. Ты ведь не намерен разводиться с Анастасией?

– Нет, конечно!

Пухлыми пальцами ангел вновь нежно погладил руку цезаря. Тело его согрелось, как прежде стало источать силу и красоту. Даже пахло оно притягательно.

– Подумай об ином, владыка.

– Что авары? – твердо спросил Тиверий.

Игриво-злое лицо Софии со множеством тщательно скрытых морщин перестало стоять перед ним. Коварные алые губы прекратили улыбаться. Подведенные глаза больше не раздирали его неприятным вожделением. Все исчезло. Обидные речи сна растворились. Ткань и кожа впитали холодный пот. Он овладел собой. Вновь закипела в нем прежняя сила.

– Что может золото, ты говорил, «пустая мишура»?! Каган уже почти в походе. Весной он двинется, – певуче прошептал евнух. – Будь уверен, раздоры меж собак помогут нам. Помогут.

– Они придут! Блаженные святые, какая радость для меня, – расхохотался цезарь, поднимая к потолку щепоти пальцев. Желтый свет озарил его счастливое лицо.

– Отдыхай, божественный. Отдыхай. Пусть твой сон будет крепок и безмятежен. Пресвятая Матерь Божья не оставит государство в заступничестве. Скоро мы избавимся от скифов. Переждем зиму, а дальше пусть варвары грызут горло друг другу. Разве можно желать лучшего?

15

Огняна отложила рукоделие и прислушалась. Со двора долетали до нее обрывки торопливых фраз Щуки. «Опять она шумит, – подумала рыжеволосая малышка с досадой и любопытством, – отчего спокойно не говорит? Что стряслось? Зачем сюда пришла? Взглянуть надо». Девочка соскочила с сундука и босиком выбежала из дома.

– Огняна! – завизжала семилетняя Найда. Дернула Щуку за подол. – Смотри, сестрица! Вон она! Сама идет!

– Пошли, поглядим, как мальчишка-римлянин говорить станет, – весело встретила Щука рыжую подругу. Показала в улыбке кривые зубы. – Речь, сказывают, он заготовил. Это его отец выучил. Все туда идем. – Она посмотрела на окружавших ее девочек. – С нами ты или как?

– Добро! – голубые очи Огняны блеснули. Страсть как захотелось взглянуть, что же такое затеял Амвросий. – Куда идем-то, Щука?

– Да он возле своего жилища говорить станет.

– Откуда знаешь? Вторяк сболтнул?

– А вот не угадала, – лицо Щуки вытянулось больше обычного. – Идарий сказал. Тайны никакой нет. Все знают. Сам он так хочет.

«Вот как? – удивилась Огняна. Виду не подала. Подумала: – Ну и странные у этих римлян затеи случаются. Вроде все они словно люди нормальные, а потом как поленом тебя по голове – раз!»

Веселой гурьбой девочки пересекли площадь перед княжеским домом. Миновали срубы новых конюшен и складов, где трудилось до сотни невольников и вольных горожан. Едва не налетели на коз подле улицы гончаров. Свернули к постоялым воинским домам, в одном из которых и жила необычная римская семья.

День выдался тихий. Лишь изредка с юга набегал легкий ветер.

Огняна первой заметила Амвросия. Он стоял в кругу ребят меж молодых дубков как раз возле загона. «Вон он как нарядился, красную рубаху свою надел, – сказала она себе, любуясь на горделивую осанку мальчика. – И ведь не такой как все, ох не такой. Пускай средь склавин всякий вольно голову подымает, а он и смотрит не так, и говор иной. Ну, Амвросий, поди умыслы твои разгадай. Все на тебя поглядываю и думаю, чем ты хорош? И чего меня тянет…»

Идарий помахал рукой подоспевшим зрителям.

– И Валент промеж них, – прошептала Щука самодовольно. – Он-то все это и затеял. Дел, видно, других нет, раз Даврит в походе. Или, может, то римский обычай какой?

– Какой еще обычай? – удивилась Огняна.

– Тише вы! – зарычал на них Вторяк, отступая в сторону, чтобы дать место. – Зачем пришли? Слушайте, а языки свои зубами сдавите, сороки безголовые. Трещотки лесные!

– Ты, брат, зря не задирайся, – пресек его Идарий.

Валент поднес палец к устам. Стихли последние голоса.

«Умолчали, наконец, – подумал бывший сенатор с облегчением. – Шумели, словно в греческом театре перед премьерой. – Взгляд его пробежал по полным внимания лицам собравшихся детей. Казалось, никто не дышал. – Сам Цицерон позавидовал бы такому