Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

его научить меня таитянскому языку. Больше мне, собственно, нечем было заняться, и к тому же, если кто-нибудь способен понять тоску по родине и по родному языку, то каталонский изгнанник. Я начал расспрашивать его и, следуя методу Базоша, очень скоро освоил основы таитянского. По правде говоря, вопреки всякой вероятности, Кук оказался прав. Очень скоро мы смогли убедиться в том, что, как это ни удивительно, несмотря на разделявшие их уже упомянутые выше бескрайние водные пространства, таитяне и новозеландцы говорили на одном языке, и разница в их диалектах была столь же невелика, как в каталанском языке Барселоны и Валенсии.

Первые встречи с туземцами подтвердили самые страшные наши опасения. Обычно дикари считают огнестрельное оружие чем-то столь же непонятным, сколь и грозным, и при первом же звуке выстрела берут ноги в руки и спасаются бегством. Но есть одно исключение – это маори (именно так на самом деле назывались жители Новой Зеландии). У любого первобытного человека такое величественное сооружение, как «Индевор», должно было бы вызывать опасение и даже ужас, но маори, напротив, сочли корабль неким плавучим складом мяса. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Их каноэ, в каждом из которых сидело от пятидесяти до шестидесяти воинов, подплывали к нам, и туземцы заранее радовались мыслям о пиршестве, которое они устроят, поджарив наши окорока.

При звуках выстрелов они даже не пригибались и поворачивали к берегу, лишь когда кто-то из воинов падал в воду раненый или убитый.

Казалось бы, множественные научные интересы Бэнкса и широта его гуманистических, рациональных и энциклопедических взглядов должны были побудить этого ученого построить диалог с любыми представителями человечества и наладить контакты с дикарями самых отдаленных стран, включая маори. И, напротив, можно предположить, что моя сугубо техническая подготовка не позволяла мне общаться с людьми иных культур. Так вот, на самом деле все получилось совсем наоборот, потому что Бэнкс (как Вольтер, этот подхалим Вольтер!) мнил себя воплощением познания. А чему его могли научить полуголые дикари?

Мне кажется, что именно на реке, которую Кук назвал Тамесис, мы смогли вблизи рассмотреть сооружения военной архитектуры маори. На вершине полуострова, образованного изгибом реки, располагался заброшенный поселок. Развалины его были восхитительны! Даже самый лучший в мире инженер не мог бы найти такого великолепного места для оборонных сооружений. Частоколы, рвы на склоне, засеки. Увидев все это, я по-новому оценил новозеландцев, или маори.

Я сказал себе, что Вобан мог бы ими гордиться. У них не было никаких связей с нашим миром, но как далеко они продвинулись! Гений Вобана был просто вершиной фортификационного искусства, которое начало развиваться в XIV веке, маркиз мог воспользоваться достижениями своих знаменитых итальянских или голландских предшественников. А эта кучка неграмотных дикарей сама, без посторонней помощи создала сложную систему укреплений. Я сказал себе: «Эти люди вовсе не такие дикари, какими нам кажутся».

В других частях острова маори оказались более гостеприимными. Благодаря усилиям нашего переводчика они согласились обменяться подарками. И, когда они убедились, что живьем мы им полезнее, чем в жареном виде, туземцы повели себя как самые любезные хозяева.

Однажды мы вышли на берег залива, где маори открыли нам ворота своего укрепленного поселка, расположенного в полумиле от моря. Меня больше всего интересовали подробности их техники строительства, и я располагал тремя козырями, позволявшими мне рассчитывать на их искренность.

Во-первых, я мог разговаривать с ними благодаря урокам таитянского. Во-вторых, маори испытывают особое уважение к старикам. И в-третьих, их приводила в восторг маска, закрывавшая левую часть моего лица, особенно потому, что Льомпарт по-идиотски размалевал ее разными цветами, которые напоминали туземцам их боевую раскраску, а это заставляло их преклоняться передо мной еще больше. Была и еще одна причина общего характера: любой группе людей нравится, когда ими интересуются, когда какой-то любезный чужестранец позволяет им похвастаться своими достижениями, заявить о себе миру. Насколько же человеческим существам приятно, когда за ними наблюдают!

Свои укрепленные поселения они называли pah. Пока я спускался в окопы и замерял их или рассчитывал высоту, угол наклона и расположение засек, этот придурок Бэнкс и его ученые предпочли осмотреть окрестности и заняться своим излюбленным делом: поисками черепах без панциря или оводов с восьмью крыльями.

Я с большой пользой провел несколько часов в этом pah и уже собирался закончить свои исследования, потому что очень хотел есть. И тут появился этот идиот Бэнкс. Вид у него был необычайно гордый, потому что он тащил какое-то новое существо: птицу, которая не летала, – серый шар на коротких лапах, с длинным и тонким клювом, издававший жалобные звуки: чик-чирик. Птица, неспособная летать! И кто-то еще может рассуждать о мудрости природы[67].

Маори бросились к Бэнксу, проявив здоровое и естественное стремление отправить птицу в котел, но он этому воспротивился и страшно возмутился:

– Нам надо привезти ее в Англию живой!

– Не мелите ерунды, – сказал я, потому что в тот день не позавтракал и разделял мнение маори. – Если она не летает, какая же это, к черту, птица?

– Monseigneur! – упрекнул меня Бэнкс. – Иногда я сомневаюсь, что передо мной Девять Знаков.

– Можете сомневаться, сколько влезет, но туземцы живут на этом проклятом острове гораздо дольше нас. И раз им нравится ваш «чик-чирик», значит мясо у него очень нежное.

– Это представитель очень ценного и интересного вида. Он не летает, не плавает, о чем свидетельствуют его перья, и передвигается с большим трудом из-за коротких ног.

– Вот вам и еще один довод в пользу того, чтобы ваша находка отчасти составила наш завтрак, – ответил я. – Говорят, что на свете жил один гусак, чрезвычайно довольный собой, который говорил себе: «Я могу летать, могу бегать, могу плавать. Никто из животных не обладает такими разносторонними способностями!» И так он жил, пока однажды не увидел, как летает орел, как плавает дельфин и как бегает лань. Гусь все делает плохо, а потому заслуживает, чтобы его печенку заливали коньяком, а потом делали из нее паштет, – ни на что больше он не годен. А ваш пернатый урод не просто делает что-то плохо, он вообще ничего делать не умеет. Поэтому место ему в котелке! Я хочу завтракать. – Тут я воспользовался своими скудными познаниями в области языка маори и сказал громко: – Этот беленький дружок принес вам петушка, чтобы вы съели его!

И тут один из маори, гора мяса, способная английского чемпиона по боксу отправить на