Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Трудно себе представить, что, находясь в стране антиподов, мы затеяли такой дурацкий спор. Но если вы сообразительны, то уже давно догадались, что между нами давно назревал глубокий конфликт.

Бэнкс побледнел от негодования и сказал откровенно:

– Я полагаю, сейчас вполне подходящий момент, чтобы высказать вам все, что я думаю о вас. – Он помолчал немного и продолжил: – С тех самых пор, как я увидел вас впервые, мне сразу стало ясно, кто вы на самом деле: бессовестный обманщик, примитивный и недалекий человек, эгоист, вор, ловкач, сводник, трус и предатель.

– Какая удивительная проницательность! – Я насмешливо захлопал в ладоши. – Тогда, да будет вам известно, с моей точки зрения вы еще хуже того гуся: воображаете, что знаете все на свете, а на самом деле вы просто чванливый невежда. Вам бы еще немного перьев и нос чуть-чуть подлиннее, и ваше сходство с этой канарейкой южных морей стало бы просто поразительным! Не хотите ли перекусить вместе с нами? Или вам больше по вкусу кислая капуста?

– Нет, благодарю вас, – ответил Бэнкс ледяным тоном. – Если хотите, можете оставаться здесь со своими новыми друзьями.

Именно в этом и заключалась главная проблема Бэнкса: он всегда путал ветки и ствол. Из-за его наклонностей или, вернее было бы сказать, его отклонений ему было отказано в тех самых знаниях, которые он собирался получить. Бэнкс так гнул спину, чтобы разглядеть атом, что не видел величия Вселенной. Что было самым невероятным в Новой Зеландии? Ее водные или летающие зверушки? Нет – люди этих земель.

Тем самым утром мы с Бэнксом немного поспорили, и наша дискуссия стала прологом стычки из-за этой идиотской птицы. Когда я восхищался оборонительными сооружениями маори, Бэнкс вздыхал:

– Какая удручающая картина! Как деградировал этот несчастный народ! Их жизнь ограничивается ненавистью к соседям и строительством укреплений для их грязных поселков.

– Вы говорите о маори? – поинтересовался я. – Или размышляете о королевствах Европы? Хочу вам напомнить, что я зарабатывал себе на жизнь, возводя гораздо более смертоносные стены, а также защищал их или атаковал бастионы, находясь на службе в войсках, которые производили куда более серьезные разрушения.

Вокруг нас были люди, и Бэнкс предпочел удалиться, потому что посчитал мою речь издевательством.

Называть pah маори просто кучкой частоколов было бы так же неверно, как говорить, что Вобан просто складывал груды камней. Наши крепостные стены и сооружения маори являлись отражением и образным выражением мира ненависти, убогости и столкновений людей, но в то же время говорили о провидении человека и его способности испытывать нежные чувства. Люди воздвигали крепости из любви к тому, что находилось внутри этих стен, и были готовы на любые жертвы ради их защиты. И не является ли эта цель единственным законным предназначением любого укрепления? Доказательством того, что маори не были тупыми и отсталыми существами, служило то, что они открыли для нас ворота. Как мог Бэнкс судить их с таким презрительным высокомерием?

Благодаря беседе с маори мне удалось раскрыть одну историческую тайну. Поскольку туземцы постоянно жили в условиях войны, все взаимоотношения их групп определялись военным уставом. Сто лет тому назад Тасман стал жертвой этих строгих законов, поэтому не следует судить поступки местных жителей строго.

Трубы маори были отнюдь не приветственным сигналом, а предупреждением: «Не вздумайте с нами сражаться». Если бы шлюпка Тасмана направилась к берегу в почтительной тишине, а команда на ней низко склонила головы, весьма вероятно, что «Индевор» Кука пристал бы к берегу голландской провинции. Но когда с корабля ответили сигналами горнов, туземцы сочли, что Тасман решил принять бой. То, что случилось потом, было столь же трагично, сколь неизбежно.

Разрешите мне воспользоваться моментом, пока моя дорогая и ужасная Вальтрауд не начала разглагольствовать о добродетелях «благородного дикаря», и описать также некоторые не столь идиллические черты новозеландцев. Одно дело – понять иной народ, и совсем другое – проникнуться к этим людям любовью. От маори следовало держаться подальше, потому что они рубили головы своих врагов при первом удобном случае и с аппетитом лакомились их мозгами. Не надо было даже сражаться с ними, чтобы испытать ужас: мне не доводилось видеть ничего более жуткого, чем их воинственные танцы. Их зверские темные лица, огромные, как блюда в каком-нибудь дворце, украшала татуировка в виде спиралей и полос разных тонов. Перед битвой их отряды собирались вместе и выкрикивали хором слова военных гимнов, потрясая боевыми палицами. При этом бойцы так раскрывали глаза, что они чуть не вываливались из орбит, и высовывали длиннющие, побольше коровьих, языки. Увидев этих дикарей, человеку хотелось броситься в море и плыть без остановки, пока не покажутся вдали берега Европы. Одним словом, в приличное общество в такой компании вас бы не допустили.

Прошло не более получаса с тех пор, как ушел Бэнкс, когда меня начало одолевать неприятное предчувствие. Я спустился в глубокий ров, окружавший поселок, и замерял его, когда меня окликнули:

– Ах, Марти. Вот ты где.

Я поднял голову; у самой кромки рва стоял Льомпарт и широко улыбался.

– Женщины маори не такие любезные, как таитянки, – сказал он, – но тем не менее я нашел парочку красавиц, которые готовы раздвинуть ноги. Хочешь пойти со мной?

Но меня уже одолел непонятный страх. Вы когда-нибудь испытывали такое предчувствие? Я имею в виду, что иногда мы неожиданно понимаем, что́ должно очень скоро случиться. В тот раз ощущение было таким ясным и таким сильным, что, казалось, кто-то подталкивает меня в спину.

Некоторые ученые мужи утверждают, что предвестия – это просто суеверия и, соответственно, никакого значения не имеют. Они ошибаются. На самом деле предчувствия – это наиболее совершенные детища нашего рассудка. Я всегда считал, что наш мозг думает независимо от нашей воли, постоянно охраняет нас, тайно производя свои расчеты, раскрывая тайну. Предчувствие – это просто тот миг, когда наш разум наконец связывает различные незначительные элементы и их сумма раскрывает нам суть происходящего. И, боже мой, я неожиданно все понял и увидел настоящую причину моего нахождения в Новой Зеландии, в этом окопе маори, истинный смысл моего путешествия, этих бесконечных, бессмысленных скитаний в южных широтах.

Я посмотрел на Льомпарта и сказал только одно:

– Сальвадор, надо возвращаться на корабль.

Льомпарт знал меня достаточно хорошо, чтобы не задавать вопросов. Я вылез из траншеи, и мы пошли к берегу. Льомпарт заметил, что я молчу и с каждой