Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

– Мне кажется, – ответил ему я, – что нет никакой существенной разницы быть первым, вторым или третьим человеком, который ступит на прибрежный песок. И, раз уж вас это так волнует, я с удовольствием уступлю вам честь стать первым, кто окажется в тех краях. – Вместо того чтобы замолчать, я продолжил свою речь: – Но послушайте, человек Божий, неужели вы не видите, что это совершенно не важно и что в нашем мире уже нельзя обнаружить ничего нового? Если эти берега обитаемы, вы не будете их первооткрывателями. А если нет, спросите себя, почему никто до сих пор не попытался заселить эти гиблые и нездоровые земли, где кишат хищники и ядовитые змеи и где можно подцепить лихорадку. На них то и дело обрушиваются тайфуны, а берега их охраняют полчища акул.

Я говорил, и мои слова меня возбуждали, потому что самодовольные юнцы типа Бэнкса выводили меня из себя.

– Открывайте самого себя, станьте лучше, чем вы есть сейчас! – закричал я. – Ничего больше от вас не требует наша вселенная. Однако это самая трудная из задач, которую предстоит решить человеческим существам. А вы вместо этого собираетесь отправиться в другое полушарие, чтобы ловить там бабочек и собирать бутончики цветов, которые потом будут храниться у вас в пузырьках с бренди. Класть мумии червяков в колбы с жидкостью, высчитывать границы Солнечной системы… А осознаете ли вы собственную ограниченность?

Однако мой ответ его не смутил, а только заставил изменить тон. Бэнкс сложил пальцы домиком, прижал их к кончику носа и, нахмурив брови, заявил:

– Monseigneur, нам обоим доподлинно известно, что мы не всегда соглашались друг с другом. Однако положение людей в обществе диктует определенные правила поведения, и вы отправитесь с нами в путешествие. Хотите вы того или нет.

Его слова звучали как ультиматум.

– Послушайте, юноша, – сказал я голосом, в котором звучала неясная угроза. – Если я занимаю высшую ступень духовной иерархии, вы не можете отдавать мне приказы. А если это не так, то, черт возьми, почему вы хотите, чтобы я принял участие в вашей безумной затее? И в мои-то годы!

– Ваш возраст вас ни в чем не ограничивает; ведь вы весьма активны, как на общественном поприще, так и в личной жизни.

Слова Бэнкса меня задели, но я не мог никак ответить на его неясный намек. Он собирался шантажировать меня, зная о моих похождениях с ямайскими путанами? Поселившись в доме milady, я, само собой разумеется, продолжал наведываться в притоны в восточной части города. Если бы слухи о моих похождениях дошли до Гланстон, она бы проткнула мне яйца вязальной спицей.

Однако Бэнкс был еще вероломнее. Он поднялся на ноги и сказал:

– Ваш жизненный путь весьма необычен, и об этом свидетельствуют ваши приключения на разных континентах. До моих ушей, которые обычно ничего не слышат, дошли сведения о ваших деяниях в Америке в далеком тысяча семьсот пятнадцатом году. Так вот, правительство его величества вряд ли обрадуется, если узнает, что наша страна принимает сейчас человека, виновного в истреблении целой колонии его подданных. Вы ведь были там, не правда ли? Так кто же еще, кроме вас, мог подготовить, возглавить и направить наступление на английские поселения Каролины? Насколько нам известно, американские дикари не владеют в должной мере искусством полиоркетики.

– Это шантаж! Вы ничего не знаете ни об индейцах ямаси, ни о том, что там случилось!

– Но есть люди, которые мне верят, – сказал он спокойно, – и вечно затыкать им глотки мы не сможем.

Я решил прекратить эту беседу.

– Если вы меня любите, убирайтесь отсюда, – бросил ему я. – И если ненавидите, тоже. Его величество не может предъявлять мне никаких претензий! Если сейчас я нахожусь здесь, а не у себя дома, то это потому, что английская королева нарушила священный договор, который связывал ее с моим народом. Ее правительство бросило мое на произвол судьбы. До последнего дня осады наши дозорные смотрели на море, ожидая, что английский флот придет выполнить взятые обязательства. Несчастные! Мы сопротивлялись до последнего и даже ели своих соседей. И где был тогда этот призрачный флот? А теперь вы являетесь ко мне и хотите свести старые, очень старые американские счеты. Получается, – заключил я, – что подданные его величества помнят только то, что соответствует их интересам.

– Так оно и есть, – последовал его циничный ответ.

Это уже было слишком. Я выставил его за дверь. Все риторические средства Бэнкса только этим и были: пустой риторикой. Связи milady прекрасно защищали меня от всех напастей. Но беда была в том, что… Будем откровенны: причиной всех моих бед всегда был я сам.

Как я уже говорил немного выше, Суви-молодец заключил договор с двумя грудастыми путанами с Ямайки, которые жили в грязной хижине в трущобах. Не мог же я удовлетвориться одной Гланстон! По четвергам я навещал их, и мы развлекались всеми возможными способами, свернувшись в клубок втроем. Так вот, как раз в эти дни я обнаружил, что они заразили меня какой-то венерической пакостью. Ради приличия я не буду вдаваться в подробности, но мое причинное место цветом стало напоминать шляпку бледной поганки. В отчаянии я обратился к врачу, которому мог доверять.

Врачей я ненавижу. Чтобы создавать городские укрепления, надо учиться десять лет, а чтобы ампутировать человеческие конечности – десять минут. Возможно, причиной тому долгие годы, проведенные в военных кампаниях, но образ врачей для меня таков: некие типы с пилой в руках, залитые кровью, отрезают людям руки и ноги с равнодушием мясника. Пациенты, лежащие перед ними на столах, кричат оглушительнее, чем свиньи, которых режут, а им на это наплевать.

Хирург, к которому мне посоветовали обратиться, был гуманнее и избавил меня от одной из моих бед: чтобы выздороветь, мне просто надо было принять солидную дозу экстракта мать-и-мачехи: пятьдесят пузырьков лекарства за десять дней. Какое облегчение! Снадобье решало половину проблемы – мою болезнь. Но оставалась еще и вторая, более важная – Гланстон.

По словам лекаря, с тех пор, как я подцепил эту хворь, и до того дня, когда появились ее симптомы, прошло пять, шесть или даже семь дней. На протяжении этого времени я несколько раз трахал milady и оросил все отверстия ее тела моей старой и веселой спермой. Сомнений быть не могло: она тоже заразилась.

Боже мой! Или, как говорят в Лондоне: my God! Рассказать ей о болезни я не мог, потому что, несмотря на свое привилегированное положение, был не более