Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Во время осады 1714 года Льомпарт был офицером-интендантом. Я помнил его, хотя и довольно смутно. Мы начали переписываться. В Вене бедняга влачил жалкое существование, потому что императрица лишила каталонских изгнанников пенсии, которую назначил им ее отец, и Льомпарт остался без средств к существованию. Я всегда сочувствовал тем, кто оказался вдали от родины, и пригласил его приехать в Лондон и жить под моим покровительством.

Поначалу все шло прекрасно. Возможность разговаривать по-каталански так взволновала меня, что время от времени мне приходилось замолкать, потому что я не мог сдержать слезы. Вы уже знаете, что я всегда был ужасным плаксой. Он тоже разволновался, и мы бросились друг другу в объятия, словно парочка голубков.

Но плохо было то, что Льомпарт напоминал мне, кем мы оба были: два старикана, лишенные будущего, живущие воспоминаниями о давно пережитом. После нашей великой битвы канула уже половина века. А битву эту мы проиграли. Более того: нас разбили, нас погубили навсегда – наш мир, наше прошлое и наше будущее были уничтожены в тот день, 11 сентября 1714 года.

Льомпарт в моей памяти оставался энергичным юношей с кудрявыми, как на древнегреческих изображениях, волосами, который изо всех сил старался обеспечить всем необходимым, накормить и снабдить боеприпасами бойцов на бастионах Барселоны. И во что он превратился? В умственную и физическую развалину, измученную воспоминаниями о нашем поражении, страхом, скорбью и изгнанием. Двойной подбородок Льомпарта свисал, точно зоб у пеликана, а когда он снимал парик, лысая стариковская голова напоминала бильярдный шар. Его костлявые руки двигались медленно; чтобы проглотить суп, он поднимал тарелку до подбородка и прихлебывал жидкость с отвратительными звуками: буль, буль, буль. Когда я видел сиреневые пятна на его лице, к горлу у меня подступала тошнота. Вся его фигура напоминала чучело летучей мыши, сделанное много десятилетий назад и забытое на каком-то заброшенном складе. Жизненные силы никогда не оставляли меня, и в зрелые годы мне всегда на взгляд давали на двадцать лет меньше, поэтому в глубине души я не мог перенести того, что Льомпарт в некотором отношении служил мне зеркалом. Вдобавок он постоянно ныл. Ему не нравились ни город, ни климат, ни люди, ни их язык, ни нравы англичан, ни местная кухня, ни неоелизаветинский театр. Мой товарищ стал полностью от меня зависеть, присосался ко мне, как пиявка, поэтому я научился делать перерывы между нашими встречами. Забудем об этом.

Одним словом, если я был и не совершенно счастлив, то, по крайней мере, доволен, как жаба, развалившаяся на самом большом камне озера. Ибо, если подумать хорошенько, чего еще мог пожелать скиталец, который семьдесят лет с гаком только и делал, что болтался то туда, то сюда?

Мне кажется, что, если бы не Бэнкс, этот сукин сын Джозеф Бэнкс, я бы закончил свои дни в Лондоне.

Через несколько месяцев после скандала на собрании масонов этот негодяй осмелился явиться ко мне домой, точнее в дом milady. Ему пришлось трижды попросить меня о встрече, потому что я совершенно не доверял этому типу и предоставил ему аудиенцию в моем частном кабинете, и только из предосторожности: чтобы выяснить его намерения. Как оказалось, Бэнкс явился с абсолютно бредовым предложением: представьте себе, он предлагал мне отправиться на корабле некоего капитана Кука, никому в то время не известного, в путешествие с целью исследовать половину планеты и совершить множество открытий.

Поначалу я решил, что он шутит, и громко расхохотался. Вы же помните мою ненависть к водным пространствам. Ведь даже для того, чтобы переправиться через Ла-Манш, мне пришлось напиться до положения риз! А о моих давнишних путешествиях в Америку и говорить не стоит! И этот безумец предлагал мне пуститься в плавание, которое продлится пять лет! Преодолевать океаны! Исследовать Южное полушарие! Совершить кругосветное путешествие! И сделать это сейчас, когда я вот-вот достигну Мафусаилова века!

– Ваши познания о планете нам просто необходимы, – возразил мне этот свинтус Бэнкс. – Вы же знаете, что в мире найдется очень мало людей, чей опыт общения с дикарями может сравниться с вашим. А Кук прежде всего хочет решать все дипломатическим путем, а не пробивать себе дорогу при помощи пушек. Вы – самый подходящий человек для переговоров.

– Я понимаю, что вы не хотите сейчас говорить мне о маршруте, – сказал я, – но из ваших слов я делаю вывод, что ваш капитан Кук, или как там его зовут, несомненно, не станет вторгаться во владения иностранных государств или в районы, на которые они заявляют свои права. Следовательно, он отправится на юг и потом на восток. А теперь скажите, какое, к черту, отношение имеет мой опыт общения с американскими и африканскими племенами к тем, кто обитает в этих далеких широтах?

Он замялся, но наконец ответил:

– Я предполагаю, что все человеческие существа имеют нечто общее.

– В таком случае, – ответил ему я, – они могут прекрасно без меня обойтись; вы сами будете им полезны не меньше или даже больше моего.

– Я ботаник и натуралист, а не военный инженер. После смерти Вобана никто не превзошел его в искусстве строительства фортификаций. Какой бы мирной ни была наша экспедиция, не исключено, что мы столкнемся с враждебными нам силами. А вы способны создавать крепости из песка пустынь! Нам понадобятся временные, но достаточно прочные укрытия, лагеря, из которых мы сможем совершать вылазки для сбора материалов. Поймите, как это важно для науки. По моим подсчетам, мы сможем открыть от тысячи до трех тысяч новых видов.

В ответ я только снова рассмеялся. Видя, что я не собираюсь сдаваться, Бэнкс раскрыл мне некоторые цели этого путешествия.

Они хотели наблюдать в тропических широтах за началом и концом прохождения Венеры по диску Солнца; это событие должно было произойти в следующем году. Экспедиция располагала для этого самыми совершенными телескопами, какие только создала к тому времени оптика. В случае удачи стало бы возможным рассчитать точное расстояние между Землей и Венерой и даже точные размеры Солнечной системы.

Если Бэнкс воображал, что может увлечь меня своими астрономическими историями, он глубоко ошибался. Я только фыркнул в ответ. Мой гость продолжал более суровым тоном:

– Мне кажется, что вы меня не поняли, monseigneur. Речь идет не только о наших личных интересах. Нам выпадет честь стать первыми слугами Великого Зодчего, которые вступят на неизведанные берега. Что же касается вас, то на Британских островах никто не поднялся по иерархической лестнице до уровня Девяти Знаков! Вы нам необходимы. Ваш долг – отправиться в это