Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Под сводом его палатки было больше двадцати офицеров, адъютантов и всякой прислуги, но, наверное, никто не понял нашего секретного языка.

Увидев, что я вошел в палатку, Ноай подошел ко мне и, сжав мои запястья, сказал: «Ну-ну, значит, вы и есть дезертир. Я и вправду должен верить, что передо мной опытный инженер?»

Я, само собой разумеется, до нашей встречи закатал рукава. Ноай повернул мои руки, чтобы пересчитать татуировки. Их было девять.

На этом, собственно, весь допрос и закончился. Какой дальновидный военачальник не хочет заполучить Девять Знаков противника? Ноай, который был большим хитрецом, улыбнулся и спросил меня, чтобы соблюсти приличия перед присутствующими:

– А скажите мне, как я могу знать, кто передо мной – честный рыцарь или мелкий жулик? Переходя на нашу сторону, вы нарушаете договор чести, который связывал вас с австрийским королевским домом.

– Sire, – сказал я в свою защиту, – согласно моему договору инженера, я должен был служить в австрийской армии, а не в английской. А кроме того, мое соглашение действительно предусматривало поражение и плен, но никак не глупость и бред.

Эти слова рассмешили всех лягушатников, которые собрались под сводами палатки. В тот же вечер Ноай пригласил меня отужинать с самым приближенным кругом своих офицеров. Не будем наивны – на самом деле он хотел выведать у меня как можно больше сведений о состоянии дел в лагере врага. Но никаких особенных новостей я им сообщить не мог, хотя и не собирался ничего скрывать. Главная особенность глупостей, допускаемых на войне, состоит в том, что скрыть их практически невозможно.

– Последним, что я слышал, когда проходил мимо палатки Жоржуля, – и это была чистая правда, – был разговор ординарцев его величества, которые вместе переживали, решая вопрос о том, что унизительнее для монарха: попасть в плен вместе со своим ночным горшком или без оного.

Все посмеялись, Ноай отдал последние распоряжения и собрался идти спать. На этом прием закончился, но, когда я уже собирался поднять суконную дверь палатки, маршал задержал меня: «А кстати, monseigneur Сувирия, к теснине, которая находится на пути союзного войска, я направил двадцать три тысячи солдат под командованием своего племянника Луисито. Этот юноша слишком горяч, и я уверен, что он не укрепился на своей позиции. Отправляйтесь туда и дайте ему пару советов. Ров и несколько удачно расположенных фашин могут предотвратить крупные неприятности».

Я улыбнулся и сказал ему, сопроводив мои слова глубоким поклоном:

– Sire, я могу вас заверить, что союзное войско вовсе не собирается начать атаку, и тем более по такому узкому проходу. Вдобавок, как я уже смог убедиться, ваше превосходительство благодаря своему таланту уже приказали нацелить все орудия так, чтобы их огонь прикрывал вашего племянника.

Ноай был одним из немногих по-настоящему компетентных маршалов, с которыми мне довелось встретиться. Он одну минуту колебался, устремив взгляд куда-то вдаль, и наконец решил:

– Как бы то ни было, сделайте это. Отправляйтесь туда.

Приказ маршала всегда приказ, даже если ты только что начал служить в его армии. И поэтому, несмотря на кромешную ночную мглу, я отправился выполнять его распоряжение в сопровождении связного, который объяснил мое появление часовым, охранявшим палатку Луисито.

Племянник Ноая, этот самый Луисито, был герцогом Луи де Грамон[60], пятидесятилетним мужчиной с кустистыми черными бровями, которые придавали ему властный вид. Никакой радости мое появление ему не доставило.

– А какого черта мне сейчас присылают этого дерьмового инженера? – набросился он на меня. – Мой дядя никогда мне не доверял.

Луисито был абсолютно уверен, что ничего этой ночью случиться не может, и поэтому на нем была только тонкая и удобная ночная рубашка. Он угостил меня рюмкой баварского вина, которое пил сам, и добавил:

– Выкопать ров, наполнить землей фашины! Как будто это так просто! У меня двадцать три тысячи солдат, и ров, который мог бы их окружить, должен быть огромным, а для постройки заграждения потребуются тысячи и тысячи фашин. Вы считаете, я обязан лишить своих людей сна, чтобы они теряли силы на эту тяжелую и бесполезную работу?

– Я целиком разделяю ваше мнение, – ответил я.

Мой ответ удивил Луисито, и он обрадовался:

– Вот чудеса, мне прислали инженера, способного понять мои доводы. Обычно я получаю только таких, чья голова такая же квадратная, как оконная рама.

– Но я не таков, sire. А это вино просто великолепно.

И мы стали друзьями. Ну то есть настолько, насколько это позволяют складной походный стол, освещенный свечой, и пара бутылок вина. Как бы то ни было, всем известно, что люди склонны откровенничать, особенно если этому помогает немного спиртного.

Очень скоро я понял, что Луисито принадлежит к той породе людей, которым всегда всего бывает мало; среди французской аристократии такие встречаются нередко. Знатные французы с самого рождения обречены на бесконечное соревнование, в котором важно только продираться вверх в иерархических дебрях. Подниматься по ступенькам можно одним-единственным способом: получать как можно больше титулов и денег. А титулы и деньги в этом мире можно быстрее всего получить именно на войне. Амбиции де Грамона были больше его бровей.

Мой портрет Луисито не представлял бы никакого интереса, если бы не его бравада, когда мы раскупорили третью бутылку. Его слова открыли мне глаза.

– Англичане ничего не смогут сделать против моих ребят. Большинство из них ветераны, у них за плечами десятилетия службы в армии: эти полки служили еще в Испании.

– В Испании? – переспросил я, и все мои чувства неожиданно проснулись.

– О да. Они участвовали в знаменитых сражениях и осадах Войны за испанское наследство, таких как Альманса и Барселона.

Барселона. Когда прозвучало это слово, мне показалось, будто в мое горло влили струю расплавленной бронзы. Грамон командовал последними из тех, кто выжил после осады моего города! Ничего особенного в этом не было. Я сам много лет спустя все еще продавал себя любому, кто пожелал бы использовать мои услуги в какой-нибудь войне в Европе. И эти типы поступали так же; может быть, среди них был тот самый сукин сын, который лишил меня половины лица.

– Что с вами такое? – спросил меня Грамон, смеясь. – Вы побледнели.

От смеха Луисито подавился вином и закашлялся, а потом начал шутить по поводу черноты моей маски и белизны правой части моего лица. Очень забавно. Таковы аристократы: поскольку они занимают более высокое положение, ты должен