Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

что знаменитые инженеры наносили на предплечье своих учеников Знаки по мере того, как ученики продвигались по иерархической лестнице инженерного искусства. Я удостоился чести получить девять знаков, что делало меня в моем почтенном возрасте одним из самых выдающихся представителей своего дела.

В тайных кругах Просвещенного Сообщества, как помпезно выражались о себе сами масоны, стали распространяться слухи о том, что в Плимуте высадился с корабля Девять Знаков. Очень скоро они разыскали меня и принялись всячески ублажать, а я не стал сопротивляться. Почему бы и нет? Их поклонение приносило мне немалую выгоду, а я лишь недавно приехал в чужую страну и нуждался в любом покровительстве, чтобы найти теплое местечко для моей старой каталонской задницы.

Однако я никак не мог предвидеть, что из-за этого Бэнкс заточит на меня зуб. Он почувствовал, что теряет свои позиции, и очень скоро проникся ко мне тихой и глухой ненавистью, столь же сильной, сколь потаенной. Я этого вовсе не добивался, не в последнюю очередь потому, что, как вам уже стало ясно, на все это масонство мне было наплевать. Но так уж получилось. Масоны подчинялись строжайшим правилам иерархии, и, поскольку я обладал Девятью Знаками, они решили, что мне надлежит занять место их обрядоначальника, каковым как раз и был бедняга Джозеф Бэнкс. Таким образом, мой амфитрион лишался своей ведущей роли вожака масонов именно потому, что пригласил меня ступить на английскую землю. Естественно, его титул был просто почетным, но в масонских ложах символы возводятся до категории законов, и Бэнкс почувствовал, что его свергли с престола, в буквальном смысле этого слова. Но хуже всего было другое: поскольку я превратился в некое подобие масонского папы, руководители ложи настаивали, чтобы я произнес некую приветственную речь.

Я! Марти Сувирия, Суви-Длинноног, самый отъявленный прохвост века, оказывается, должен обучать патрициев Англии морали и добропорядочности! И самое ужасное: лондонские масоны дополнительно унизили Бэнкса, потребовав, чтобы именно он подготовил это мероприятие. Бэнкс согласился, закусив губу. Мне вспоминается, что он предложил мне произнести эту треклятую речь в тот день, когда Суви-молодец был не просто пьян, а мертвецки пьян.

В шестидесятые годы западные районы Лондона превратились в беззаботную колонию уроженцев Ямайки. Не прошло и месяца с тех пор, как Суви ступил на английскую землю, а он уже стал завсегдатаем их таверн, где не было недостатка в гроге и в грудастых девицах. Бэнкс нашел меня в самой отвратительной из них, где толпилась куча цветных, а оркестрик из бывших рабов производил больше шума, чем сам Юпитер-громовержец. Под мышками я держал двух черных красоток.

Когда Бэнкс нашел меня, ему пришлось говорить со мной, крича слова прямо мне в ухо, потому что музыка была ужасно громкой.

– О какой еще, черт возьми, речи вы говорите? – прервал его я, показывая на моих ямайских красоток. – Неужели вам кажется, что такой старикан, как я, может рассуждать о морали?

– Вы должны произнести эту речь! – настаивал он. – Братьям, – добавил Бэнкс, имея в виду масонов, – необходим маяк нравственности.

На протяжении моей жизни мне дали немало прозвищ, но ни одно из них не было столь нелепо. Маяк нравственности! Я постарался избавиться от Бэнкса, хихикая и рыгая. Мне кажется, бедняга уже давно возненавидел то первое письмо, которое положило начало нашему знакомству. В эту минуту он оступился: глиняный пол таверны прикрывали хлипкие доски, и, когда одна из них проломилась, дорогие ботинки Бэнкса погрузились грязную жижу.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся я. – Очевидно масоны убедили вас напасть на меня, и во время отступления мосты рухнули, как это случилось с герцогом Грамоном в Деттингенском сражении.

Как это ни странно, именно эти слова помогли Бэнксу придумать выход из положения.

– Вы участвовали в Деттингенском сражении в тысяча семьсот сорок третьем году? – спросил он, неожиданно просияв.

– Как это – участвовал ли я? Друг мой, знайте, что ваш король именно мне обязан своей победой в тот день! – И я пояснил: – В начале сороковых я служил королю Пруссии Маленькому Фрицу, которого называют Великим. Этот человек очень ревновал своих подчиненных, и мы часто спорили на научные и прочие темы. Поэтому, чтобы доказать ему свою независимость, я ненадолго поступил на службу к его заклятой сопернице, императрице Терезе Австрийской. Поскольку в той войне она заключила союз с Англией, я оказался втянутым в историю кровопролитного Деттингенского сражения, в котором, как вам известно, австрийцы и англичане сражались с французами.

Я хотел также рассказать ему, что Маленький Фриц, приревновав меня к императрице, после сражения предложил мне вернуться к нему, удвоив мне жалованье. Но Бэнкс прервал меня:

– Отлично! Расскажите немного об этой славной победе английского оружия. Этого будет достаточно, но не забудьте украсить свой рассказ утверждением принципов высокой морали! Дух приглашенных должен возвыситься перед тем, как они покинут зал.

Приправить рассказ моралью! Возвысить дух! Но знаете, чем все кончилось? То ли мне стало жалко Бэнкса, то ли меня отвлекли два пышных бюста девиц с Ямайки, но только я сделал страшную глупость: я согласился.

* * *

Среди добродетелей масонов следует назвать самоотверженность, разум, милосердие, auctoritas, gravitas, смелость, твердость, скромность, умеренность, настойчивость, отвагу, терпимость, вкус (и именно хороший вкус), такт (и именно безупречный такт), умение держать себя (и хорошо держать себя). Однако случившееся в тот вечер, когда я произнес речь о Деттингенском сражении[57], показывает, что теологическая сумма масонских добродетелей не включает искренность.

Вечер начался скверно: мне предстояло произнести речь после ужина, так обильно сдобренного хересом, что еще до десерта Суви-молодец изрядно напился. Ничего хорошего это не предвещало, потому что вино развязывает мне язык и из моего рта необдуманные слова вылетают, как пули из дула ружья. Меня посадили во главе длинного прямоугольного стола, а по правую мою руку сидел Бэнкс. Он понял, что я чересчур увлекся спиртным, и, забрав у меня бутылку, постучал вилкой по стеклу, чтобы привлечь внимание гостей.

– Наш обрядоначальник получил невероятный жизненный опыт во время славного Деттингенского сражения, – объявил он.

– Славного? – перебил его я. – Ха! Довольно банальная бойня, и все.

Все присутствующие подумали, что я шучу, и любезно засмеялись. Бэнкс не стал их разочаровывать.

– Наш Брат закалил свою мораль на поле Чести. Сейчас он расскажет нам об этом известном сражении, и я уверен, что, выслушав его мудрые слова, мы все уйдем из этого зала другими: более милосердными, более честными. Мы станем лучшими людьми, лучшими Братьями. Мы покинем это собрание, уверенные, как никогда раньше, в наших ценностях и в предназначении рода