Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Обычно в лагере французов палатки аристократов освещало больше свечей, чем собор на Рождество, но мы находились недалеко от берега Майна и позиций союзной армии, поэтому из соображений безопасности и благоразумия, как я уже сказал, на столе стояла только одна свеча. Ее слабый свет располагал к откровениям. Луисито все еще потешался надо мной, когда я приблизил свою голову к его уху и сказал ему доверительным тоном:

– Возможно, вам не доложили, что я только сегодня оставил неприятельский лагерь.

Луисито моментально посерьезнел и сказал ледяным тоном:

– Нет, мне об этом не сообщили. Как моему дяде могло прийти в голову оставлять меня наедине с человеком, который может оказаться наемным убийцей?

– Но я не наемник и не убийца. Я всегда работаю только на себя самого.

Луисито так нахмурил брови, что они сошлись углом над его переносицей, и спросил:

– О чем, черт возьми, вы говорите?

– О том, что менее чем в тысяче шагов отсюда, по другую сторону теснины, лежит клад.

И я начал описывать ему местоположение казны Союзного войска: в одиноко стоящем доме за пределами селения Деттинген хранились все деньги, которые английское правительство направило для обеспечения кампании: все средства для выплат солдатам, для тайной дипломатии и для содержания королевского двора, который теперь постоянно находился в движении вместе с возглавлявшим его Жоржулем.

– А зачем вы мне все это рассказываете?

– А вы как думаете, зачем? Как вам прекрасно известно, за последние три месяца австрийская армия взяла два города и разграбила все, что могла. Я участвовал в осадах, и, согласно моему договору, мне полагается полтора процента всей военной добычи. Я дезертировал, и потому, если ничего не придумаю, потеряю все это богатство, а оно является единственным идеалом, ради которого я вступил в армию.

Луисито был возмущен или просто делал возмущенный вид. Он вскочил на ноги и воскликнул:

– Может быть, вы и не наемный убийца, но наверняка мошенник! Чего вы от меня хотите?

– Это очень просто. Вы командуете двадцатью тысячами солдат. Прикажите им пойти в наступление на рассвете и завладейте всеми трофеями.

– Вы с ума спятили? Между этим складом и нами стоят пятьдесят тысяч англичан и австрийцев.

– Готовых немедленно сдаться, – решительно возразил ему я. – Как только первый штык окажется на другом берегу реки, они это сделают. Но если мы станем ждать, чтобы союзники сдались от голода, все богатство достанется вашему дяде, маршалу Ноаю, и разве он с нами поделится?

Луисито еще немного покобенился, но я все описывал ему детали сокровища, и у него потекли слюнки. Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал вкрадчивым тоном, словно находился в исповедальне:

– Английские сокровища. Австрийские сокровища. И все богатства трех разграбленных баварских городов. А вы не хуже меня знаете, что Бавария богата, очень богата.

По сути дела, война – это занятие плутов и проходимцев, и Луисито размышлял соответственно: если ему удастся добраться до сокровища раньше всех и им завладеть, он уж как-нибудь оправдается перед дядей. Его тон изменился. Теперь он не возражал против моего плана, а только опасался последствий:

– Мой дядя дал мне один-единственный приказ, но был непреклонен: «Что бы ни случилось, Луисито, не двигайся с места, ничего не предпринимай. Твоя задача заключается в одном: пусть все двадцать три тысячи твоих ружей целятся в теснину. Убивайте любого, кто появится там, и не двигайтесь!» А вы просите меня нарушить прямой приказ, данный мне самим маршалом Франции.

– Но, как мне известно, этот маршал вдобавок является вашим дядей, – заметил я. – С каких это пор дяди отправляют на виселицу племянников? И, поверьте мне, никто не осуждает генералов, добившихся победы, а тем более если они взяли в плен английского короля.

– Но что будет, если эта атака по какой-либо причине провалится? – сказал Луисито, скорее размышляя вслух, чем обращаясь ко мне. – Теснина окажется передо мной, но за моей спиной будет река, которая может помешать при отступлении. Если я потеряю половину солдат, дядя меня убьет.

– Этого никогда не случится. Я построю мосты, чтобы армия перешла реку, и, если случайно что-нибудь пойдет не так, полки смогут отступить организованно. Когда дядя потребует от вас объяснений, вы скажете, что это была просто небольшая стычка, закончившаяся без особых последствий. Но повторяю: атака увенчается успехом, потому что союзники в отчаянии.

– Ха! – съязвил Луисито. – А как вы собираетесь за одну ночь построить мосты для двадцати тысяч солдат?

– На то я и инженер! – ответил я разгневанным тоном, к которому такой аристократ, как Луисито, не был приучен. – Меня обучал маркиз де Вобан собственной персоной, и я уже тридцать лет занимаюсь этим ремеслом. Моисей сделал воды Красного моря сушею за один день, и, если понадобится, я за полночи сделаю для вас сушей воды Майна.

Мой тон и моя уверенность в себе разоружили Грамона. Он выпил еще вина, запыхтел, колеблясь, но искушение было слишком велико.

– Я соглашусь с вами в одном: только идиот не воспользовался бы такой возможностью. Но есть одна деталь, которая делает ваш план нереальным: откуда, по-вашему, я достану материал для нескольких понтонных мостов?

– Вы можете просто попросить.

– Простите?

– Ваш дядя приказал вам вырыть ров и возвести укрепления. Разве вы об этом забыли? Мы используем этот материал для другой цели: построим из него мосты.

Именно таким образом Суви-молодец убедил Луисито Грамона начать самую нелепую и бездарную атаку пехоты за всю историю французской армии[61]. Дело в том, что я, естественно, совершенно не собирался заключать союз с таким мерзавцем и низким эгоистом, как Луисито де Грамон, шестой герцог де Грамон. И надо вам сказать, что, когда первые солнечные лучи осветили горизонт, а пять понтонных мостов достигли другого берега реки, я взял Луисито за рукав и сказал ему:

– Sire, я предполагаю, что, когда все закончится, вы не забудете о моем вознаграждении.

– Безусловно, безусловно, – ответил он, отведя глаза. – Грамоны всегда держат слово.

По его взгляду из-под густых бровей или, вернее, по отсутствию этого взгляда я понял, что он не захочет оставлять свидетелей своей каверзы и убьет меня.

Однако я повторю: в тот день, 27 июля 1743 года, я стремился не обогатиться, а только отомстить. Эти воины французских полков, эти самые сукины дети, которые сейчас переходили строем Майн по пяти построенным мною мостам, были теми же солдатами, которые осаждали стены Барселоны и уничтожили пятьсот лет каталонских Свобод, убивая, вешая и насилуя людей. Так вот, теперь они поплатятся