Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Никто не станет со мной спорить, что эта атака была очень рискованной по самым разным причинам. Во-первых, французские солдаты были измучены, потому что всю ночь таскали тяжелые доски, чтобы построить пять мостов, а потом вбивали гвозди, соединяя и укрепляя понтоны, совершенно неподходящими для этого инструментами, как обычно случается в армии. У меня к рассвету тоже не оставалось сил, потому что я несколько часов драл глотку, командуя ими. Во-вторых, Грамон приказал начать наступление по теснине, не зная точно, какие силы неприятеля там располагались. В-третьих, начиная атаку, французы теряли все преимущество, которым обладали, перекрывая выход из теснины. В-четвертых, Грамон не знал, кто командовал войсками на том конце узкого прохода, где располагались союзники, а мне это было хорошо известно. Эти части возглавлял старый Стюарт, английский вояка, который годился только для двух дел: пропускать через себя больше джина, чем перегонный куб, и направлять самые отчаянные атаки конницы.

Этот Стюарт был весьма чудны́м типом. Солнечный свет ему очень мешал, и поэтому он носил странные очки с задымленными стеклами и практически ничего не видел, но что в этом такого? Кавалерийскому генералу и не нужно хорошего зрения, и особенно умным ему тоже быть не требуется. Ему достаточно просто вести своих солдат в атаку и скакать вперед, уверенно размахивая саблей. А поскольку в английской кавалерии служили всадники, которые были настоящими зверями, похлеще, чем их лошади, Стюарту не приходилось ничего особого придумывать. На рассвете его разбудили крики: «Генерал, генерал! Французы на нас наступают!» Стюарт не мог поверить своим ушам. Его атакуют? Враг наступает по теснине? Он нацепил на нос свои темные очки и стал садиться в седло, пошатываясь, потому что, несмотря на ранний час, уже успел выпить полбочонка джина. Как бы то ни было, очень скоро генерал уже скакал верхом, и за ним скакали три тысячи его солдат.

Пехота обычно боролась с кавалерийскими атаками при помощи каре. Батальоны образовывали квадратные построения, а солдаты выставляли вперед штыки. Лошади, как правило, разумнее своих всадников и, увидев плотный строй фаланги и ружья с примкнутыми штыками, замирают на месте. Однако в узком проходе построиться было совершенно невозможно, можно было только продвигаться вперед или отступать, поэтому для пехоты нет ничего страшнее кавалерийской атаки в таком месте. А что такое теснина, если не узкий проход?

При виде сабель Стюарта, лошадей, которые раскрывали свои слюнявые пасти, точно демоны ада, и огромной массы людской и животной плоти, которая устремилась на них с молниеносной скоростью, французы дрогнули. Английская кавалерия промчалась по ним, словно по ковру. И могу вас заверить, к большому несчастью лягушатников, я не преувеличиваю: тысячи конских копыт растоптали их и двинулись дальше, превратив Franzosen в длиннющий белый ковер, который устилал всю землю в теснине. Даже я, находясь довольно далеко оттуда, слышал крики несчастных, а остальные французы побросали свои ружья и побежали обратно к реке.

Ранее я уже объяснил, почему наступление Луисито Грамона было настоящим безумием. Разрешите мне добавить пятую причину: если вы командуете атакой, не оставляйте наступающим путей к отступлению. Грамон должен был сжечь мосты после переправы войск. Вероятно, в таком случае, не имея другого выхода, солдаты стали бы сражаться, и, возможно, у них был бы шанс, всего-навсего небольшой шанс выйти победителями. Но Грамон думал не о том, как победить, а только о том, как заполучить трофеи. Его не интересовала победа – он хотел лишь оправдаться, если его попытка грабежа сорвется. Золото ослепляет сильнее, чем солнце любых тропиков. Я до сих пор вижу лицо Луисито Грамона: увидев, что его солдаты в панике бегут, он побледнел так, что даже его густые и черные брови побелели, словно посыпанные известкой. И на этом, собственно говоря, закончилось Деттингенское сражение. То, что случилось потом, было просто охотой на людей и массовым убийством.

Французы пошли в наступление, когда еще не рассвело, и перешли реку по мостам организованно и в полной тишине. Однако теперь, когда они тщились избежать копыт английской конницы, от этой орды напуганных до смерти людей никак нельзя было требовать дисциплины и выдержки. А теперь прошу всех инженеров нашего мира наградить Суви-молодца долгой и восторженной овацией: за одну ночь ему удалось спроектировать и построить пять мостов, у которых была минимальная разница между допустимой и избыточной нагрузками. Во время наступления при переходе через реку мосты легонько потрескивали, что было совершенно нормальным явлением для поспешно созданных конструкций. Но когда на пять хлипких мостиков бросились тысячи беглецов в белых мундирах, потрескивание сменилось хрустом, потом щелчками, и, наконец, доски проломились. Все пять мостов затонули почти одновременно, подобно близнецам, которые в жизни столько времени проводят вместе, что решают умереть в один час.

Майн – это коварная река, извилистая и глубокая, а течение в ней очень сильное. Даже летом ее воды холодные, почти ледяные. Я хорошо помню, как эти люди шлепали руками в волнах, как стоны заглушались водой, которая заливала их глотки. Белые рукава и плечи виднелись на поверхности, а минуту спустя исчезали, подобно хлопьям снега, которые пурга и случай бросают в реку, где они тают. Многие солдаты в отчаянии пытались уцепиться за зазубренные обломки мостов, которые сталкивались друг с другом, когда их уносило вниз по течению. Я помню, как тонущие карабкались, точно обезьяны, на эти утлые суденышки, – они походили на мелких насекомых, живущих внутри поленьев: когда мы бросаем бревна в очаг, эти букашки безуспешно пытаются спастись от языков пламени. Мне кажется, что тогда утонуло около пяти тысяч солдат[63]. Мне даже было их жалко, но не слишком. Тридцать лет тому назад многие из этих утопленников выжигали огнем селения и города Каталонии. Деттингенское сражение внесло коррективы в известную пословицу, которая теперь звучит так: «Все, огнем уничтожающие, от воды погибнут».

Я, само собой разумеется, воспользовался этой неразберихой, смылся и вернулся на позиции английских и австрийских войск. Что касается Луисито, насколько мне известно, он погиб два года спустя в битве при Фонтенуа[64]. Пушечное ядро попало ему прямо в пупок и разбило его тело на две части. Я предполагаю, что за минуту до смерти, когда Грамон увидел свое туловище, аккуратно разделенное на равные половины, его густые брови побелели точно так же, как после поражения при Деттингене, если не больше. Как бы то ни было, английскому