Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

карнавал!» Сопровождавшие короля англичане посмеялись над шуткой его величества, а я ограничился тем, что снял свою фарфоровую маску. Смешки стихли. При виде левой части моего лица у всех этих подхалимов пропал аппетит. С того 11 сентября прошло уже двадцать девять лет, но на месте моей щеки по-прежнему оставался алый кратер, углубление с осколками костей, рана, которая так до конца и не затянулась как следует.

– Sire, – сказал я очень сдержанным тоном, – эту рану нанесла мне французская пушка, заряженная картечью. Но рана сама по себе не имеет никакого значения. Самое важное и главное заключается в том, что кто-то доставил туда пушку, картечные снаряды и артиллеристов. Все сейчас отдают себе отчет в том, ваше величество, что мы уже слишком долго продвигаемся по враждебной нам земле неприятеля и не получаем необходимого снабжения. Армия без припасов для ртов и для боя – это топор без древка и без лезвия.

Все оказалось бесполезно. Есть такие люди, как Жоржуль Картофельный Куль, чьи души не трогает ни тонкий намек, ни прямая грубость. Когда мы вышли из палатки, Prinz Карл в отчаянии нервно покачал головой и сказал мне: «Наконец-то я понимаю, что чувствовал Иона, когда кит раскрыл пасть, чтобы его проглотить».

Эти слова оказались пророческими, потому что на следующее утро кит возник прямо перед нами. Я имею в виду французскую армию: тысячи и тысячи самых воинственных солдат Европы и всего мира; полки, построенные плотными рядами; души, не знающие пощады. Но этот кит был не черным, а белым: как вам известно, французы всегда используют для мундиров белую ткань. Я ненавижу этот грязно-белый цвет, ненавижу лютой ненавистью.

Я не могу припомнить армии в худшей тактической позиции, чем англо-австрийское войско около Деттингена. Позвольте мне кратко описать вам наше местоположение.

Бездарный Жоржуль Картофельный Куль по собственной воле оказался в смертельной ловушке, созданной природой. Армия стояла в долине, окруженной слева, справа и сзади холмами Шпессарт, а впереди протекала река Майн. Единственным путем из долины, не прегражденным горами или водой, была теснина, гораздо у́же, чем Фермопильское ущелье. Браво!

Французам оставалось только перекрыть эту теснину, расположив там двадцать тысяч самых отборных солдат, что они и сделали. На самом деле они поступили как настоящие знатоки своего дела, и отправили отряды самых бывалых пехотинцев заблокировать этот природный коридор, который, как я уже говорил, был у́же, чем манда девственницы. Лучшей ловушки нельзя было пожелать; нас ожидало верное поражение.

Видите ли, я не пехотный генерал, а только несчастный инженер, но вы понимаете, что мне не составляло труда оценить обстановку с точки зрения полиоркетики, ибо на самом деле речь шла именно об осаде: мы были внутри, а французы снаружи. С единственным отличием от любой другой блокады: французы могли не предпринимать ровным счетом никаких действий. Благодаря тупости Жоржуля припасов нам хватило бы всего на два дня. Два несчастных дня! А что потом?

Масоны были ошарашены моим рассказом, но слушали внимательно. Их глаза раскрылись широко, как у сычей; они замерли, как сычи, и молчали, как сычи. Единственная разница между детьми и взрослыми заключается в том, что малыши всегда хотят, чтобы им рассказывали одну и ту же историю совершенно одинаково, в то время как взрослым бывает необходимо услышать то же самое повествование, но с другой точки зрения. Эти люди уже тысячу раз слышали рассказ о Деттингенском сражении. Что заставляло их слушать меня? Мой вариант казался им омерзительным, зато был совершенно новым. Однако к этому моменту я уже так набрался, что голова у меня кружилась, как волчок. Бэнкс, этот подлец Джозеф Бэнкс, потряс меня за плечо и спросил:

– Ну и что случилось потом?

Я немного пришел в себя и продолжил:

– Видите ли, господа, на протяжении моей жизни я руководствовался очень немногими, но непоколебимыми принципами. И один из них, излюбленный мною, гласит: «Если вы оказались в аду… не стойте там, бегите прочь как можно скорее!»

– Мы не совсем вас понимаем, – сказал Бэнкс.

– Все очень просто, – ответил я. – Война – это ад. И армия, в которой я служил, решила остаться в аду и никуда не двигаться, оказавшись в гибельной ловушке между рекой, тесниной и немилосердным врагом. Что мне оставалось делать? Спокойно ждать, чтобы меня убили по вине какого-то идиота-короля?

– Одну минутку, – прервал меня Бэнкс. – Вы хотите сказать, что подло дезертировали как раз в тот момент, когда нашим ребятам грозила страшная опасность?

Щеки Бэнкса от негодования порозовели, точно первая клубника весной. А от моего ответа она моментально дозрела.

– Разумеется нет! – воскликнул я. – Дезертир просто покидает войско, в котором служит. Но разве я мог карабкаться по склонам высоких гор, окружавших наш лагерь, или переплывать глубокие реки, преграждавшие мне путь? Нет, я перешел на сторону неприятеля, иного выхода у меня не оставалось.

Теперь уже масоны смотрели не на меня, а друг на друга, словно вопрошая: «Но ведь сегодня нам предстояло говорить о морали, не правда ли?»

– Само собой разумеется, – продолжал я, – французы с удовольствием приняли меня. Хороших инженеров найти непросто! Какой командир откажется принять маганона[58], чьим учителем был сам маркиз де Вобан? Кроме того, я слышал много хорошего о командующем французской армией, герцоге де Ноай[59].

Когда я оказался во французском лагере, меня заперли в палатке, служившей складом, и угостили чаем. Через некоторое время туда явился офицер, которому поручали вести дознания, но после второго же вопроса я велел ему заткнуться.

– Оставьте эту ерунду и пустую болтовню! – крикнул ему я. – Отправляйтесь к герцогу и сообщите ему, что Девять Знаков просит его принять.

В 1743 году я не был ни такой развалиной, какой стал сейчас, ни мальчишкой, который страдал во время осады Барселоны в 1714-м, – я был зрелым инженером, овладевшим всеми необходимыми знаниями. Тогда в палатке стоял человек, который был на ладонь выше обычных солдат, в черном камзоле, черных брюках и черных сапогах для верховой езды; половину его лица закрывала великолепная черная фарфоровая маска. Он произвел неизгладимое впечатление на французского офицера в его белесом мундире; бедняга не мог взять в толк, с кем имеет дело.

– Вы что, оглохли? – заорал я. – Именно так! Девять Знаков! Этого будет достаточно. Вы понятия не имеете, что я имею в виду, а он знает. Поэтому герцог командует армией, а вы просто жалкий офицеришка.

Он исчез, и хорошо сделал. Сам Ноай немедленно вызвал меня в свою маршальскую палатку. Для тех, кто не знает, я скажу, что в 1711