Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

стали его интимные отношения с дюжинами таитянок и представительниц племени маори, а результатом его похождений стало то, что его бросили на самом далеком, неизведанном и опасном берегу Южного полушария. В этой главе также раскрываются все тайны знаменитого Деттингенского сражения, победу в котором в 1743 году одержали англичане, хотя эта история не имеет ничего общего с Таити, Куком или кораблем «Индевор», а только с желанием инженера Сувирии отомстить французам, которые взяли Барселону в 1714 году.

Только невероятное сочетание обмана, ошибки и недоразумения заставило меня отправиться в путешествие с Куком. Вы сами можете себе представить всю нелепость моего присутствия на этом корабле, ведь экспедиция началась только в 1768 году, когда мне было уже за семьдесят. И мало того: мне кажется, вы уже осведомлены о том, что вода вызывает у меня настоящее отвращение. Некоторым людям, и мне в том числе, выпало на долю страдать от подобной болезни, названия которой люди еще не придумали. Я всегда старался держаться как можно дальше от любого объема сей жидкости, если он превышал тот, что помещается в ванне. Стоит мне оказаться среди водного пространства, как у меня создается впечатление, что мои легкие наполняются верблюжьей мочой. Мое лицо приобретает оттенок свежего артишока, а руки дрожат так, будто на меня движется отряд французских гренадер.

Однако начнем рассказ с самого начала. Если я поднялся на борт корабля Кука, то это случилось потому, что в 1768 году я находился в Англии. Как вы помните, с 1714 года моя жизнь представляла собой бесконечные передвижения то туда, то сюда, всегда вдали от Каталонии. В Англии меня принимал некий Бэнкс, Джозеф Бэнкс, английский аристократ, столь же любезный, сколь и ученый. Наша переписка завязалась, потому что Бэнкс обменивался письмами с обширной сетью ученых по всей Европе, и кто-то из них рассказал ему обо мне, представив меня в качестве «путешественника и исследователя». Пожалуй, доля правды в таком определении была. Но из-за условностей, которые присущи эпистолярному жанру, Бэнкс не мог понять одной простой вещи: большинство моих путешествий я совершил против своей воли.

Как бы то ни было, Бэнкс стал писать мне, а я в то время, в начале шестидесятых годов, находился в Берлине. В своих посланиях Бэнкс задавал мне тысячи вопросов о флоре и фауне Америки, Африки, Трансильвании и всех прочих потаенных уголков нашей планеты, где только когда-либо касался земли зад Суви-Длиннонога, а я с удовольствием отвечал ему и удовлетворял его любопытство. Имейте в виду, что Суви-молодец был воспитан в Базоше, где царил культ внимания к мелочам, и мои органы чувств запоминали все детали увиденного, подобно тому как монах заучивает свои молитвы. Несмотря на прошедшие годы, я мог без тени сомнения или колебаний рассказать о количестве волосков в усах американского бобра и их толщине, обо всех поворотах и заводях сибирских рек, которые мне пришлось переплыть, или о формах некоторых африканских деревьев, чьи ветви похожи на корни.

Вероятно, я произвел на него впечатление, и после стремительного обмена письмами Бэнкс стал усиленно приглашать меня навестить его в Лондоне. По правде говоря, я принял его приглашение потому, что в те годы немного повздорил с Маленьким Фрицем[55] и мне было предпочтительнее покинуть Пруссию.

Бэнкс. Джозеф Бэнкс. Он никогда не был мне симпатичен. Для начала, Бэнкс принадлежал к числу набожных ученых, одержимых своими коллекциями растений и букашек. Назвать его ханжой будет мало. Если бы кто-нибудь положил жука-навозника на декольте дамы, уверяю вас: взгляд Бэнкса устремился бы на насекомое, а не на дамский бюст. В его доме бренди хранили не в бутылках, а в колбах, внутри которых плавали трупы ящериц и прочих дохлых тварей. А в одной из комнат и вовсе хранилась жуткая коллекция зародышей трехрогих козлят и тому подобных извращений природы. Хорошенькое применение для бренди! Бэнкс ненавидел все приятные и естественные занятия, и в его душе находилось место только для трех предметов: науки, масонства и высоких материй. Как мне могла нравиться подобная личность? Однако поначалу я не мог его ни в чем обвинить. Совсем напротив: Бэнкс считал своей огромной заслугой мое присутствие в Лондоне и поспешил похвастаться этим успехом, представив меня в обществе. Бедняга Бэнкс! Он никак не мог вообразить, как будут развиваться события.

Сразу после моего приезда в Лондон Бэнкс пригласил меня на ужин, устроенный в мою честь, куда явилась также дюжина его приятелей – все как один были учеными и богачами, занимали важные посты и могли оказывать влияние на общество. Так вот, во время этого приема случился небольшой казус, который определил мою судьбу в Англии. И навлек на меня всевозможные несчастья! Вот как это произошло. Вечер был жарким, и после десерта, когда я уже перезнакомился со своими амфитрионами и мы курили превосходные сигары, у меня возникло естественное желание закатать рукава рубашки. Кто-то из присутствующих заметил татуированные Знаки, которые показались на моем правом запястье.

– Одну минуточку, – сказал этот человек. – В школе Вобана ученикам татуировали некие символы, и ваша татуировка на них, по-моему, похожа.

– Не просто похожа, это и есть Знаки, – ответил я. – Я горжусь тем, что меня обучал сам маркиз, который наносил мне татуировки, когда я заслуживал их, осваивая его науку.

Все присутствующие, включая меня самого, в это время курили, и после моих слов изо всех ртов без исключения вырвались круглые и изумленные кольца дыма.

– А сколько Знаков вы получили у маркиза? – спросили они хором. – Четыре, пять?

Я счел необходимым закатать рукав еще выше, и все головы наклонились к моей конечности. Гости считали татуировки по мере того, как они оказывались на виду: шесть, семь, восемь… Девять Знаков! Перед ними был настоящий Девять Знаков!

– Но, sire! – воскликнули они в один голос. – В таком случае вы наш Господин и Повелитель!

Их господин и повелитель? Само собой разумеется, я не постигал, что они имеют в виду.

Здесь, вероятно, мне следует пояснить несколько деталей. Во-первых, Бэнкс и его приятели были масонами[56], о чем я тогда даже не подозревал. А во-вторых, в кругах масонов было принято восхищаться инженерами времен Вобана, чего я тоже не знал.

Эти люди считали маркиза де Вобана духовным предтечей самых избранных из них, а масоны могут быть очень избирательны.

Обратите внимание, что великого инженера Вобана они называют «великим зодчим», символами масонства являются такие инструменты инженеров, как циркуль и наугольник, и в целом идеи мирового прогресса и рациональности космоса, которые мне внушали в Базоше, масоны также разделяют. Если вы уже читали рассказы о моей жизни, вам известно,