Распознавания - Уильям Гэддис

На тротуаре снаружи шаткой походкой подошел мужчина, потирая грубую скулу грубой рукой. Поднимающаяся над ним ясность голубого дня словно потребовала от него прояснить насущный вопрос той взбаламученной луже, которую, если спросить его позже, он назвал бы памятью, но сейчас обнаружил обитающей в своей скуле, где уже высохла кровь. — Он был Бойма, пробормотал мужчина, — а значит, тогда это я Го… ро… гро… го…

Кранг… кранг… кранг Что именно? С последним сознательным вдохом Стэнли понял, что забыл очки на столике рядом с ее аптаунской кроватью. Кранг… кранг… кранг перевалили барабаны через холм в поле зрения. Они играли «Вперед, Христово воинство»{187}.

В двух футах от Стэнли мужчина остановился в мелком укрытии, что окно предоставляло для нарушения общественного порядка, и ни разу не взглянул вниз, на изможденное лицо, лежащее под тем открытым окном у его ног.

II

Так хмельной мнит себя трезвым и ведет себя во всех отношениях подобно хмельному, и все же мнит себя трезвым и желает таковым зваться. А значит, есть и те, кто не знает, что есть истина, однако хранят некое подобие знания и творят многое зло, как будто оно есть добро, и стремятся к разрушению, как будто оно есть спасение.

«Распознавания» Климента, книга V

— Я хотел сказать ей о тосте, когда этим утром намазывал масло ему на тост, а тост со мной заговорил, сказал Фуллер, голос — в почти неслышимом доверии близости. — Но хоть я и прислушивался изо всех сил, тост общался на языке, с которым я остаюсь в незнакомстве. А вдруг он меня наставлял? добавил он, и его рука замерла в движении, грязная тряпка опустилась в упор к упору для копья, и он всмотрелся в темную прорезь шлема. Ничто не двигалось. Доспехи стояли по стойке «смирно» перед его секретами, как было уже долгие годы. Полировка каждого сустава и шарнира, каждой пластины и щели давно уже закрепила его близкие неформальные отношения с этой фигурой, при первой встречи не обещавшей подобной возможности. Не сразу Фуллер проник за холодную сдержанность и преодолел неподступную надменность, с которой она приветствовала его робкие авансы. Предоставленный сам себе, он бы обязательно ее избегал и в лучшем случае проходил бы мимо с уважением, вдохновленным недоверием, почитая союзником своего угнетателя. Но, как часто случается с тиранами, сам мистер Браун и свел их вместе. Своим требованием, чтобы они, его любимые, всегда оставались чистыми и безукоризненными, мистер Браун разжег заговор под собственным носом.

— Я уже рассказал Аделин, что метод с ящиком комода, судя по всему, не обречен на большой успех, продолжал он, когда тряпка снова сдвинулась по палете. Он излагал недавний визит к женщине его возраста, цвета и родословной (но значительно тяжелее сложением), с кем совещался, вытянув руки — но не касаясь — над полированной деревянной столешницей, о своей беде. Аделин, в свою очередь, консультировалась со своей дочерью Элси, скончавшейся всего в три года и теперь учившейся в школе на том свете, но готовой прогулять уроки ради благого дела. — Я ее заверяю: кажный раз, как вхожу к себе в комнату, я пишу его имя на бумажке и "прячу в ящике комода. Но когда она узнает, что я пишу его имя всяко-разно, тут-то и находится заковыка. Вдруг ты уже навлек злосчастья на тех, чьи имена ненароком написал, укоряет она.

Тряпка уже дошла до нагрудника, который Фуллер приберегал напоследок из-за его плоской доступности, непосредственности контакта и удовлетворительного блеска. — Дальше мы размышляем над методом с волосами, продолжил он слегка озабоченно. — Она мне велит собрать конверт его волос, которые Элси обработает секретным способом и вернет мне, чтоб сжечь под волшебные слова из таинств, к каким она нынче приобщилась. Фуллер тер с силой, демонстрируя во внезапном напоре сильное раздражение, согнулся ниже, обращаясь уже не к терпеливому шлему, а к собственному мелькающему отражению в нагруднике. — Я предполагаю, что, возможно быть, от такового метода попахивает магией, а мне не по душе обходиться нехристиански даже с ним. Но она спешит заверить, что метод сей христианский, коль скорей я его против сил зла употребляю. Затем она излагает, дескать, святой Людовик наставляет — в стародавние времена, ясное дело, — когда еврей превозмогает тебя в споре, вонзить ему меч в брюхо по самую рукоятку. Он замолчал и отстранился оценить свою работу, но добавил, — Похоже, когда опочила Элси, в тот же миг опочили десять тысяч человек, девять тысяч девятьсот девяносто пять отправились прямиком в ад, четверо — в чистилище и только Элси вознеслась прямиком на небеса. Через то она высоко рекомендована, заверил он бесстрастную фигуру перед собой. Они недолго молча смотрели друг на друга. Затем, в очередной раз быстро чиркнув тряпкой по бувигеру, Фуллер сказал, — Надо поспешать, вернуться вовремя, и тогда выпрямился и ушел в свою комнату.

По пути назад, с толстым конвертом глубоко за пазухой, он выглянул из-за двери на балкон, сперва — на верх лестницы, проверить, не поджидает ли черная собака. Отважился выйти к поручню — и вот она лежала, неподвижная клякса на обюссоновских розах. Бросив на своего сиятельного товарища взгляд, исполненный бесстрашного спокойствия, Фуллер повернулся к лестнице несколько взволнованно, но удовлетворенно. Он был на добрую голову выше доспехов; и наверняка при ближайшем знакомстве его сердце бы наполнили мрачные подозрения к тому, кто так тревожится о своей безопасности, так опасается других, что вся его красота сосредоточена в защите. Но год за годом, полируя каждую пластину и щель, каждый сустав и шарнир, Фуллер находил все слабые звенья в кольчуге, все бреши в латах, и теперь видел в них более негодный пример собственного, более гибкого сопротивления, пустую надежду, но все — таки предлагающую свою железную руку — и лицо, что уже не поблескивало с презрением, поскольку за моменты доверия знакомство породило смирение.

Немного погодя Фуллер вошел, как он считал, чрезвычайно скрытно. Однако далеко по темной передней не прошел, как обо что-то споткнулся. Большой плоский сверток упал на пол. Фуллер остолбенел над ним. Затем увидел два черных глаза, вперившихся в него. Стоило ему поднять глаза, как собака развернулась и потрусила прочь. — И это запишешь в своем доносе, пробормотал Фуллер и поставил сверток ровно. — Однажды я узнаю, где ты их прячешь,