Распознавания - Уильям Гэддис

— А он, он какого черта тут делал?

— Простите, сэр. Мисс Мимс на этой неделе нет, и… Она прочистила горло. — Вас хочет видеть мистер Валентайн, сэр, сказала она, ретируясь.

— Друзья? услышал Отто, выходя. Высокий человек в костюме в серую полоску не удостоил его и взглядом, глаза на совершенно пустом лице подтвердили, четко и без промедления, что они незнакомы. — Конечно, выбирай друзей так же аккуратно, как и одежду, продолжил человек, обращаясь к кому-то не старше Отто. — Бесконечная аккуратность с самого начала…

Во внешнем коридоре карандаш, царапающий Выб. дрзй как одеж., вдруг остановился: он только что видел Гордона — и ему некуда было его вставить.

Внизу Отто вышел на улицу, бормоча упреки общего, бессмысленного характера, пока на него не налетел ветер, предоставив мишень для проклятий, пока нес его по улице, взъерошивая сзади волосы.

— Слышу, даешь будущему Менандру советы? спросил, войдя, Бэзил Валентайн. — И слышу слово — плагиат?

Перед ответом Браун закончил отрезать кончик сигары, — Слы-шишь-слышишь. И еще услышишь.

— Еще? Валентайн не садился. Начал праздно прогуливаться по кабинету. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что как раз читал предварительную рецензию твоей книги об искусстве, ее разворотил какой-то рукожопый критик.

Валентайн остановился, закурил. Подержал спичку перед собой, глядя на пламя. Потом задул. — Что значит «разворотил»?

— То и значит, брал из нее твои слова и поворачивал против тебя, чтобы…

— Да, чтобы осудить. Я понял, что это значит, холодно сказал Валентайн. — Похоже, он и в самом деле довольно… рукожопый, как ты его ярко описал.

— Мало того…

— Мой дорогой Браун, ничто не забавляет меня больше этого — именно этого, перебил Валентайн. — Зачем, по-твоему, я их написал? Чтобы дать твоему… рукожопому критику возможность обнажить свой недостаток образования тем, что сам он считает образцовой демонстрацией остроумия. Можешь ли вообразить удовлетворение того, кто ничего не делал сам? Вот наше великое рукожопое жречество, так сказать, закончил он возвышенно, отвернувшись от Брауна — или, вернее, выросшего между ними облака сигарного дыма.

— Мало того, продолжил Браун с воинственным удовлетворением, пока Валентайн удалился от его стола, — Он говорит, что это плагиат все от начала до конца, что ты спер…

— Плагиат! Валентайн обернулся, но сдержал свой голос тонкой улыбкой. — Я вдруг почувствовал себя Вергилием, когда кто-то увидел, как он несет текст Энния, и намекнул…

— Он говорит, ты спер…

— Я просто нахожу жемчужины в навозе Энния, был ответ Вергилия.

— Если думаешь, что можешь спереть целыми кусками чужую…

— И что теперь? быстро выпалил Валентайн. — Делаешь из меня нового… Хрисиппа? Семьсот пять томов, продолжал он, на ходу восстанавливая натужное уклончивое спокойствие в голосе. — Но так ему было приятно чужое творчество, что в одной его книге была драма Еврипида почти целиком. Сама… каторжность подобного творческого пути ужасает, добавил он под нос и отвернулся. Браун следил за его нервной поступью, заметил жест, знакомый откуда-то еще: руки, сжимающиеся и разжимающиеся впустую по бокам. В другом конце кабинета Валентайн остановился, глядя на книги и журналы, разложенные на столе. Облака, медленно поднимающиеся от сигары Ректалла Брауна, словно подчеркивали молчание между ними, и наконец Валентайн развернулся с маленьким журналом в жесткой обложке. — Симпозиум по религии! прочитал он с обложки. — Довольно старый выпуск. Полагаю, ты его купил?

— Это ты где услышал?

— Единственно возможная причина, зачем ему у тебя лежать. Ты не иначе как купил все издание сразу.

— Это не секрет, сказал Браун. — Взял за бесценок.

— Пора бы тебе, пожалуй, вдохнуть в него жизнь, сказал Валентайн, уронив журнал на стул рядом со своим пальто. — Он выродился в довольно печальное зрелище, перепуганный кружок, который все время критиковал пробы друг друга в категориях космических достижений, а потом защищал друг друга от внешнего мира. Даже художественная литература — рассказы друг о друге, больше они ничего не знают. Этакий дневник мертвых душ.

Кучка второсортных евреев… начал Браун, просто чтобы пере бить критика.

Сомневаюсь, что окна их редакции открывались десятилетиями, говорил Валентайн монотонным голосом, чьей единственной целью было утвердить авторитет. Если они есть. Какое будущее готовишь для лих. критиков?

— Критиков! буркнул Браун. — Зовут себя критиками просто потому, что не научились зарабатывать на жизнь. У него был жалкий тираж где-то в пять тысяч, но все-таки и репутация. Интеллектуальная. Доведу его до того, чтобы с ним в руках даже недоумок почувствовал себя интеллектуалом. Тираж будет в двадцать раз больше прежнего.

Валентайн тихо рассмеялся, снова сделал шаг назад; и только когда он повернулся спиной к Брауну, тот заерзал на кресле, выказав нетерпение. Он словно был готов не мешать Валентайну тянуть время, пока не прорвется то, что его сюда привело, что теперь тяготило его нервное присутствие.

— Вроде той невероятной книги, которая у тебя выходила, как там ее? продолжил Валентайн, оглядывая выборку на столе. — «Душевные искания», говорили о ней критики. От какого-то бедолаги, вступившего в одиозную политическую группировку и предавшего ее? И когда он удовлетворил то незаурядное накопление вины, которое звал своей совестью, тем, что сдал всех подряд, автор вступил в респектабельный осколок протестантской церкви и остепенился, чтобы излить свои…

— Уже продалось полмиллиона, терпеливо сказал Браун. — Вот что сейчас нужно людям — душевные искания.

— Душевные искания! повторил Валентайн. — У таких людей не в чем искать. Можно сказать, они ищут саму душу. А если и находят, то лишь в сентиментальной исповеди для огромной свалки читателей, которых они на самом деле считают куда глупее себя, — и это они зовут смирением. Такие люди делают вид, будто находят в глупцах нечто прекрасное, о чем сами ничего не знают. Это они зовут великодушием. Нет, сказал он и нетерпеливо пожал плечами, обернулся, сцепив руки за спиной. — Этим людям, скачущим от одной веры к другой, не в чем исповедоваться, кроме того, что у них нет веры в себя.

Браун внимательно следил из-за толстых линз за тем, как Валентайн медленно вышагивает с опущенной головой, тонкой рукой, вскинутой к твердому профилю подбородка, потом снова останавливается у стола и откидывает обложку книги. — Во снах целую вашу руку, мадам, прочитал он. — Право… «Отбор и редактура, предисловие…» твое? Весь мир любит…

— Там плагиата нет, сказал Браун. — У всех, кто что-то написал, на тексте их имя.

— Иначе бы ты не продал ни единого экземпляра. Но вот, Эсме? кто еще, черт возьми?..

— Кто?

— «Для ЭСМЕ, благодаря чьему непогрешимому суждению эта книга хоть чего-то…» Твое смирение и в самом деле трогает.

— Ее составила