Даурия - Константин Федорович Седых

Трудно и медленно расставался Василий с жизнью, поливая своей кровью голый увал.

К нему подползли Роман и Данилка Мирсанов. Приподняли его под руки. Потухающими глазами Васька посмотрел на Романа:

– Не трогайте. Все равно пропал я. Лучше добейте меня, прекратите мою муку.

– Ничего, паря, доставим тебя в больницу. Вылечит доктор. Вот вылечили же меня, – утешал, как умел, Роман, стискивая зубы, чтобы самому не разрыдаться.

Сотня стала отходить к коноводам, прячась в канавках и лощинах. Выручил ее подоспевший полк. Он далеко протянулся к югу, незамеченным перевалил хребет, развернулся в неоглядно широкую лаву и бросился на станицу в конном строю. Семеновцы, не принимая боя, отступили на юго-запад.

25

Богатая степная станица была пустой, словно пронеслась по ней страшная моровая язва и начисто вымела людей. Только в одной покосившейся набок избенке у крошечного окошка сидел пучеглазый старик.

– Дедушка! Куда же у вас народ девался? – спросил его командир полка Балябин.

– Убегли, сынок.

– Куда? – Известно куда: к семеновцам. Ведь про вас наговорили, что не люди вы, а звери. Идут, мол, и всех, кто казачьего роду-племени, со света сживают. Тут, конечно, суматоха страшенная поднялась. Все добро бросили. У меня тоже сын с невесткой уехали. Никак я их, дураков таких, уговорить не мог. Словно ума-разума решились.

– А ты как же остался?

– Очень просто. Взял да и остался. Я ведь еще в своем уме. Вы Семенова-то, может, в Китай угоните. Куда тогда наши денутся? Выходит, и им туда же надо подаваться, а там пирогами кормить не станут. В таком разе уж лучше дома умереть.

– Не умрешь, дед, не бойся. Никто тебя и не подумает тронуть.

– Я и сам теперь это вижу. Про вас ведь говорили, что у вас на лбах антихристовы звезды, что будто бы среди вас все больше люди нерусской веры. А тут выходит – что ни парень, то русский. Значит, прав я оказался.

– Правильно, дед!

– Вы, товарищи, может, чаю испить желаете? В таком разе слезайте.

– Это можно. Мы, признаться, порядком подморились…

Четвертая сотня остановилась против белой станичной церкви. Кругом не было видно ни души. В закрытых дворах жалобно мычали голодные коровы, телята угорело метались в стойлах. Когда казаки начали разъезжаться по домам, Фрол Балябин обратился к ним:

– Население, товарищи, все поголовно бежало. Золотопогонники всех здорово напугали большевиками. Предупреждаю, чтобы никто не смел барахолить. Можно брать только воду на чай и больше ничего. Если кто ослушается, пускай на себя пеняет.

Роман и человек десять мунгаловцев заехали в новый пятистенный дом с обшитыми в тес углами, с зеленой железной крышей.

На кухне, куда зашли казаки, была только что протоплена печь. На крашенной охрой залавке стояла большая квашня. Белое пышное тесто в ней выпирало через края. Куски его то и дело шлепались на пол. Их торопливо пожирала забравшаяся в кухню ушастая, тупорылая свинья. В горнице красный половик был изрезан клинками на ленты. На полу валялись загаженные, истоптанные фотографические карточки и вымазанные скотским дерьмом иконы. Ярко начищенный медный самовар с проколотым боком приткнулся у порога. Это семеновские молодчики поорудовали после бегства жителей.

Казаки подкинули в печку сухой, нарезанный кирпичами кизяк, поставили большой чугун с водою. Кизяк разгорелся. Кольцо красноватого ровного пламени обвилось вокруг чугуна. Вода в нем тоненько, по-комариному запела.

Чай пили с остатками домашнего хлеба, густо рассевшись вокруг щелястого некрашеного стола. Разговаривали. Гавриил Мурзин спросил только что приехавшего от Балябина Тимофея:

– Когда Ваську хоронить будем?

– Нынче вечером.

– На кладбище?

– Нет. Похороним за станицей на каком-нибудь видном месте.

– Надо бы матери его письмишко отправить.

– Отправим. Это, брат, не к спеху…

Не успели мунгаловцы напиться чаю, как под окнами зло простучали три выстрела. Все вскочили и бросились в ограду, к коням. На площади, стреляя из «маузера», крутился на рыжем белоногом коне Балябин. К нему со всех сторон скакали красногвардейцы.

Полк выстроился перед командиром и замер.

– Разговор у нас с вами серьезный будет, – сказал глуховато Балябин. И негромкие эти слова были услышаны всеми. – Вы знаете, кто мы такие?

– Знаем!

– Нет! Вы не знаете, кто мы. Хотите, я вам скажу?

Все настороженно замолчали. Почувствовали, что скажет Балябин такое слово, которым ударит как обухом в лоб.

– Мы подлые мародеры, а не бойцы революции. Вот мы кто! Не успели заехать в станицу, как уже разграбили потребительскую лавку. Прельстились на тряпки, на пуговицы.

– Как разграбили?

– Кто разграбил?

– Я, товарищи, тоже не знаю, кто из вас грабил. Но я узнаю. Тот, кто взял эти несчастные тряпки, должен сознаться, пока не дошло до обыска. А там мы посмотрим, что делать с таким народом, – стрелять или миловать.

– Правильно!

– Ну-ка, мародеры, пять шагов вперед!

Никто не сдвинулся с места.

– Стало быть, я тихо говорю. Не все меня слышали. Я могу и громче сказать, – повысил голос Балябин. – Мародеры! Пять шагов вперед.

На правом фланге второй сотни неуверенно тронул коня пожилой казак. За ним, решительно взмахнув нагайкой, выехал другой, тоскливо, исподлобья взглядывая на Балябина. А за ними, ломая безмолвно стынущий строй, обреченно двинулась добрая половина первого взвода.

– Не совестно? – спросил Балябин усатого.

– Какое уж, паря, не совестно. Легче провалиться на этом самом месте.

– Как же вы надумали это! Разве за этим мы поднялись на борьбу? Молчите, корежитесь, как на огне! А знаете, кого мы грабили? Самих себя грабили. Таких же, как вы, горюнов, грабили, народ… Знаете, что за это бывает?

– Пуля, – угрюмо пробасил усатый.

– Сейчас же все выкладывайте, мерзавцы!

И на пыльную траву, на раскаленную темную землю вытаскивали люди из сум, из карманов убогую свою добычу. Выкладывали табак и спички, гребенки и пуговицы и разодранный на кушаки и портянки ситец в мелкую красную клеточку.

– Что теперь будем делать с ними? – кивнул Балябин на мародеров.

– Выпороть!

– Расстрелять!

– Судить! – закричали черствые, хриплые голоса.

Когда угомонился полк, заговорил Балябин:

– Товарищи, я думаю, что за первую вину не будем ни расстреливать, ни пороть. На первый раз мы их простим. Но скажем: «Смотрите, ребята, первый раз вы счастливо отделались. В другой раз не сорвитесь. Тогда пристрелим без всякого суда и следствия». Правильно я говорю, товарищи?

– Простим на первый раз.

– Согласны.

Тогда закричал усатый. Он привстал на стременах, взмахнул рукой:

– Братцы! Дайте слово сказать.

– Говори, говори, расскажи, что думаешь, – разрешил Балябин.

– Братцы! Дорогие мои товарищи! Спасибо вам за справедливый суд. Нашкодили мы. Попутала нас наша мужицкая жадность. Позарились, значит, на табак и тряпки.