Даурия - Константин Федорович Седых

Напрасно пытался их остановить казачий офицер на белом породистом коне. С криками ужаса проскочили они ворота и рассыпались во все стороны. Яростно настегивая гривастых лошадок, уходили они в туманную утреннюю степь.

Тогда аргунцы пустились преследовать их и скоро настигли задних. Казачьи кони оказались проворней монгольских.

Роман видел, как Тимофей нагнал рослого чахара в желтом халате. Чахар оглянулся и схватился за висевшую на седельной луке винтовку. Но только успел ее вскинуть к плечу, как высоко поднятая шашка Тимофея опустилась на его украшенную шелковой кисточкой шапку. Пролетая мимо, видел Роман, как, широко раскинув руки, медленно валился чахар с коня на дорогу.

На мостике через узенькую степную речку под одним из чахаров споткнулся конь. На него налетели задние. И моментально мостик был завален кучей бившихся лошадей и раздавленными насмерть людьми. Здесь Роман настиг чахара с красным круглым лицом. Видя, что бежать некуда, чахар выхватил из ножен шашку, обреченно взвыл и повернул коня навстречу Роману.

Скрестились шашки, лязгнула сталь о сталь. Вздыбленные кони старались укусить друг друга. Отбивая сильные и опасные удары чахара, как видно искусного рубаки, Роман чувствовал, что ему не устоять. Чахар превосходил его силой и ловкостью. Краснолицый и потный, исступленно рыча, сыпал он удар за ударом. И Роман уже с тоской следил за каждым его выпадом и жалел, что так необдуманно зарвался вперед.

В это время совсем близко раздался оглушительный выстрел. У чахара выпала шашка из рук, и он повалился на шею коня. Роман облегченно вздохнул и оглянулся. В пяти шагах от него передергивал затвор дымящейся винтовки Семен Забережный.

– Ну, моли Бога, что я подоспел! – сказал Семен.

Роман с благодарностью глядел на него, чувствуя, что к горлу подкатывается сухой ком.

Пятнадцать верст преследовала четвертая сотня чахарскую кавалерию. Больше ста человек было зарублено ими и столько же взято в плен.

Остыв от боевой горячки, вели казаки пленных по желтой степной дороге в станицу. Чахары угрюмо молчали, пугливо озирались по сторонам. С минуты на минуту ожидали они, что казаки начнут их рубить. Оживились они только тогда, когда привели их в станицу и загнали в ограду школы, где уже сидели на пыльной траве хунхузы и жевали всухомятку розданный им хлеб.

Вечером Романа, Семена и Данилку Мирсанова отправили с донесением к Лазо на станцию Хада-Булак.

На станцию они приехали утром следующего дня. Первый, кто повстречался им в Хада-Булаке, был Федот Муратов. Он только что подъехал к зеленому вагону, в котором помещался штаб Лазо. Завидев посельщиков, Федот закричал во всю глотку:

– Здорово, мунгаловцы!

Подъезжая к нему, Роман увидел, что два окна в вагоне раскрыты. В окнах была видна группа военных, склонившихся над столом. Услыхав голос Федота, один из них торопливо подошел к окну. Это был широкоплечий, с русской окладистой бородой человек. Он пристально глядел на мунгаловцев и улыбался.

Федот подошел к Роману:

– Ну, как, Улыбин, повоевали нынче?

– Повоевали. Чуть было меня один чахар на тот свет не отправил…

Человек, стоявший у окна, выбежал из вагона и кинулся прямо к Роману.

– Ты, что ли, Улыбин?

– Ну, я… – угрюмо протянул Роман и осекся: человек шел к нему с протянутыми руками и взволнованно говорил:

– Здравствуй, Роман, здравствуй, родимый.

Роман пригляделся к нему и спрыгнул с коня. Он узнал своего дядю Василия. Они обнялись, расцеловались. Василий Андреевич, тяжело передохнув, сказал:

– Не гадал я, не чаял, что племянника здесь повстречаю… – и, оглядывая Романа, добавил: – Добрый казак вырос, добрый. А давно ли под стол бегал?

В окне вагона показался другой человек.

– Ты с кем это встретился, Василий Андреевич? – спросил он, улыбаясь.

– С родным племянником, товарищ Лазо… Много лет не виделись. Погляди, не казак, а прямо картинка, – дотронулся Василий Андреевич с легкой усмешкой до Романова чуба.

Видя смущение Романа, Лазо рассмеялся, показывая ровные зубы, и в его юном лице было столько задорного, непринужденного и такого, казалось, знакомого, что Роман тоже радостно засмеялся и почувствовал в груди приятное тепло, точно хлебнул хорошей настойки.

Семен Забережный подъехал к окну и, вытянувшись на стременах, подал Лазо пакет.

– От командира Второго Аргунского.

Лазо разорвал конверт, торопливо пробежал бумажку и крикнул Василию Андреевичу:

– Ты послушай, Василий Андреевич, что аргунцы наделали. Они наголову разбили ключевскую группу противника. Молодцы, молодцы… – повторял в веселом возбуждении Лазо. Выйдя из вагона, он прямо направился к Василию Андреевичу: – Ну, давай познакомь меня с твоим племянником, – и запросто протянул Роману загорелую, юношески крепкую руку.

Всю ночь Роман и Семен Забережный проговорили с Василием Андреевичем в штабном вагоне.

С этой встречи и началась по-настоящему, затянувшаяся на годы, боевая жизнь красного казака Романа Улыбина.

Часть четвертая

1

В июне 1918 года красногвардейские отряды гигантским полукольцом развернулись у маньчжурской границы. На крайнем правом фланге многоверстного фронта, где вал Чингисхана уходит из русских степей в монгольские, на курганах с пограничными маяками встали сторожевые пикеты Первого Аргунского полка. На востоке занимали пограничные аргунские станицы полки Коп-Зор-Газа. Но в центре, у линии железной дороги, крепко вцепился атаман Семенов в последний клочок Забайкалья. Ключевым пунктом его позиций была Тавын-Тологой – пятиголовая сопка возле границы. Все отроги ее были изрыты окопами и ходами сообщений, опутаны колючей проволокой. Даурская степь просматривалась с сопки на большое расстояние. Ни одного скрытого подступа к ней не было. Заметив малейшее движение на позициях красных, открывали семеновцы артиллерийский огонь. Даже для одиночных всадников не жалели они японских шимоз и шрапнелей.

Преследуя баргутов полковника Казагранди, первыми вышли на границу восточнее Тавын-Тологоя партизанская бригада Вихрова-Петелина и Второй Аргунский полк. Они оказались далеко в тылу главных сил противника, удерживавших станции Шарасун и Мациевскую. Стоило им овладеть сопкой, как семеновской армии были бы отрезаны пути отступления в Маньчжурию. Чтобы предотвратить эту опасность, Семенов бросил на Тавын-Тологой последние свои резервы: две офицерские роты особого маньчжурского отряда и роту переодетых в русскую форму японских солдат.

Не согласовав своих действий со штабом фронта, связь с которым была крайне затруднена, Вихров-Петелин и новый командир Второго Аргунского Филинов, выбранный вместо Балябина, который был назначен помощником Лазо, решили взять сопку внезапной ночной атакой. Горевшие нетерпением покончить с атаманом и разъехаться по домам, все бойцы на отрядных митингах дружно проголосовали за атаку, и командиры принялись мудрить над планом предстоящей операции, забившись от жары в пастушью землянку.

Вечером, едва погасла над степью заря, сотни аргунцев и