Три раны - Палома Санчес-Гарника

Каждое утро до восхода солнца Хоакина, сеньора Николаса и Тереса выходили на улицу и разбредались по очередям в лавки, магазины и к рыночным прилавкам. Стоять приходилось за всем. Вести о том, что где-то что-то продают, появлялись внезапно: что-то слышал дон Эусебио, пока лечил и оперировал пациентов, что-то узнавала донья Брихида, листая газету АВС (ставшую теперь красной и республиканской, как говорила она сама, кривясь каждый раз, когда пролистывала ее страницы) или слушая радио, что-то узнавала Чарито на своих тайных встречах с друзьями-фашистами, что-то находили остальные женщины во время своих уличных скитаний. Проблема была в том, что все остальные мадридцы были не менее бдительны, и любой слух распространялся подобно пожару, после чего меньше чем за час в дверях соответствующей лавки выстраивались люди с плетеной корзиной или авоськой в руке, твердо намеренные ждать столько часов, сколько потребуется, чтобы наполнить их хоть чем-то. Иногда очередь рассыпалась из-за машины или мотоцикла (а иногда и велосипеда) Главного управления безопасности с ревущей без остановки сиреной, предупреждающей об опасности авианалета. В таких случаях, согласно новым требованиям правительства, населению следовало как можно быстрее укрыться в ближайших подвалах или станциях метро. Не заплутать по дороге помогали расставленные на многих улицах указатели. В первые дни все в ужасе бежали в бомбоубежища и выжидали какое-то время после того, как самолеты улетали, боясь выходить на улицу. По возвращении в очередь начинались стычки и драки за места, оставленные из-за воздушной тревоги. Но бомбы падали, а жизнь продолжалась, и постепенно люди перестали бояться налетов. Так было нужно, чтобы выжить.

Тереса по-прежнему ждала новостей от Артуро. Но того, казалось, проглотила земля. Последний раз, когда она звонила в пансион, донья Матильда сказала, что получила от него открытку с красивым видом пляжа Эль-Салер, в которой Артуро писал, что у него все хорошо и что море кажется ему огромным. Когда Тереса услышала слова хозяйки пансиона, сердце у нее рухнуло куда-то в пятки. Она, разумеется, была рада узнать, что Артуро хотя бы жив (порой ей уже начинало казаться, что его больше нет), но не понимала, почему он не написал ей ни строчки. Можно было предположить, почему он не звонит: телефонная связь с каждым днем становилась все хуже, и дозвониться до кого-то даже в пределах города было сложно. Но если он нашел время написать своей домоправительнице, то почему не пишет ей?

На самом же деле причина отсутствия новостей от Артуро была совершенно другой природы. Он не только трижды звонил ей после своего срочного отъезда в Валенсию, все три раза к телефону подходила Чарито, которая ничего не сказала об этом своей сестре, но и отправил Тересе пять писем, которые ее младшая сестра по сговору с матерью (без нее скрывать все было бы сложнее) заперла в стол на ключ. Они хотели, чтобы Тереса устала ждать и забыла этого «красного социалиста» (как презрительно называла его донья Брихида), не способного принести ничего хорошего ни ей, ни ее семье.

– Тереса очень упряма, – твердила мать Чарито, когда та принесла к ней первое из писем. – Если она сама не сознает, как может навредить ей эта связь, мы должны сделать так, чтобы у нее с глаз спала пелена.

После этого Чарито было поручено перехватывать почту с тем, чтобы ни одно письмо от Артуро Эрральде не дошло до Тересы. Сделать это было несложно: Тереса каждое утро уходила из дома очень рано и не возвращалась до полудня, а почтальон появлялся где-то в десять. Чарито терпеливо поджидала его на балконе и при его появлении спрашивала, есть ли у него письма для них. Так она завладела следующими тремя письмами (по одному в неделю).

В то утро за окном светило уже почти позабытое теплое солнце, пришедшее на смену промозглой дождливой осенней погоде. Мерседес, сидя у открытого окна своей спальни, услышала голос Чарито:

– Почтальон, у вас есть что-то для нас?

– Да, еще одно письмо для твоей сестры Тересы. На этот раз из Аликанте. Оставить внизу у консьержа?

– Нет, подождите, я сама спущусь.

Мерседес улыбнулась, представляя себе, как обрадуется Тереса, получив письмо, которое наверняка было от Артуро. Вот только письму этому было суждено оказаться на дне ящика письменного стола Чарито вместе с другими, написанными ранее.

В это самое время Тереса уже четвертый час стояла в очереди, чтобы купить сколько-нибудь сахара, молока и яиц. Сеньору Николасу она оставила на соседней улице, надеясь, что той повезет ухватить пол-литра масла, продававшегося в небольшой лавке. Хоакина отправилась в центр, где, как говорили, будут раздавать овощи, доставленные из Валенсии конвоем грузовиков. Группа ополченцев, вооруженные мужчины и женщины, одетые преимущественно в комбинезоны и разномастные пилотки, стояли в дверях лавки, следя за тем, чтобы не было стычек. Женщины курили, как мужчины, двигались и смеялись, как они, одна из них материлась и пошлила. Тереса не была уверена, что хотела именно такого равенства. Ей нравились ее женственность, ухаживания мужчин, нежность и деликатность, которыми всегда отличались дамы. «Всему есть своя цена, – неоднократно отвечал Артуро на ее сомнения. – Если женщина хочет добиться равноправия с мужчинами, она должна нести тот же груз обязанностей». Но для нее это было не так очевидно. Женщина рожает, мужчина – нет. Женщина физически слабее мужчины, но лучше переносит боль и страдания. Ее мать всегда говорила, что ни один мужчина никогда не вынес бы боли, испытываемой при родах. Скорость реакции у женщин была значительно ниже, но при этом вдовы адаптировались к новой жизни гораздо лучше вдовцов, которые в большинстве случаев сразу же бросались на поиски замены ушедшей жене, чтобы выжить, хотя сами приносили деньги в дом. Она была уверена, что ее отец не справился бы без ухода матери или другой женщины, которая заботилась бы о нем. Поэтому она скептически смотрела на теории о равенстве и о праве женщины на голос, тот самый голос, который помог скинуть правительство правых на выборах 1934 года (о чем предупреждали в своих лозунгах мужья и священники, и на что справедливо рассчитывало большинство левых). Многое должно было поменяться в обществе, чтобы женщина могла принимать решения без оглядки на то, что подумают мужчины или церковь. И хотя она была сторонницей этих изменений, они казались ей сложными, если не невозможными. Погруженная в свои размышления, Тереса услышала шум приближавшегося автомобиля, который, судя по всему, шел на максимальной скорости. Все взгляды обратились к переулку,